По Варпу шло послание. Фрагмент чужой памяти, обёрнутый в послание, выдернутый, чтобы успеть. Предотвратить заранее предначертанный конец.

Движимое волей, послание рвалось к далёкому Ваалу и его лунам, что превращались в прекрасный сад, построенный силой труда… Но по пути от сообщения отваливались целые куски, и, движимые течениями Царства Снов, они долетали до совсем иных мест…

***

«Три тысячи пятьдесят черт и слова», — завершил расчёты разум, что был точнее десятков механических арифмометров. Ровно столько и не словом потребуется презренному, лебезящему, но верному червю, валяющемуся у подножия трона названного отца юноши, чтобы спасти свою жизнь.

По одной слащавой интонации, где за испугом таился оскал шакала, было понятно, куда ушли деньги вместо постройки акведука, что был должен снабдить сразу два города водой. Венец инженерной мысли, рассчитанный, чтобы стоять века, пал жертвой желанию урвать себе как можно более жирный кусок.

Юноша, что стоял подле трона деспота, видя алчный блеск в глазах у очередного человека, видел его насквозь. Трус, казнокрад, садист, но верный своему господину чиновник.

«Верность…», — ещё раз пересчитал и спрогнозировал разговор Пертурабо, пробуя послевкусие этого слова.

То качество, которое днём с огнём не сыщешь на Олимпии, отчего оно ценилось больше, чем драхмы или золото. Будь то своды дворцов или же базар нижнего города, воздух был буквально пропитан интригами. Варьировались лишь ставки и лица, но никогда сама суть: стремление взобраться на вершины. Базарная торговка или чиновник с лёгкостью толкнут ближнего и пройдутся по головам слабых, поэтому подлинная верность ценилась в этом мире больше, чем кровные узы. Честь — слово, даже звучащее как сталь.

Для Пертурабо это было естественно, как дышать, что отличало его больше, чем стать, от других жителей Олимпии. Он не знал, кем были его кровные родители и где его родное поселение. В один прекрасный день юноша просто пришёл в себя, ощущая жар.

Нисколько не смущаясь, его руки смахнули расплавленный металл, пузырившийся на коже, чтобы после вытащить из кратера, в котором он оказался. Так начался период путешествий для Пертурабо. Он скитался от деревни к деревне, помогая людям и изучая этот мир, но… его вечно куда-то звало. Ввысь. К звёздам.

В странствиях он постиг вес слова, как своего, так и чужого.

«Нет — нет, да — да, и не как иначе!» — вспомнил он, словно было вчера, свои умозаключения. Они были наивны, но правильны, пусть мир был куда как сложнее, чем виделось путнику.

«Хорошее было время. Идеальное в своей простоте», — вспоминал с теплотой юноша дни своего похода, которые кончились в один день, словно их и не было.

В тот день, влекомый вдруг ставшим слишком назойливым шёпотом, он взобрался на гору, чтобы быть ближе к небу. Там, среди звёзд, он узрел разверзшуюся бездну, что позже назвал Оком Ужаса…

«Стой! Варп — опасен!» — прогремел в тот роковой момент голос, впервые обретший интонации старика.

Каким-то незримым чутьём он понял, что голос шёл не из той пропасти. Тогда ещё безымянный юноша мог бы, зажмурившись, точно указать направление, откуда пришло послание. Мозг разложил слышимый в мыслях звук и каким-то непостижимым образом рассчитал вектор…

За мыслями он услышал звуки приближения людей с присущим для себя запозданием. Это был стражник, что в своём рвении решил посмотреть, кто это взбирается на гору, у подножия которой был город, названия которого юноша тогда не знал. Так его и привели под очи Даммекосу, тирану Лохоса. Правитель города-государства увидел в нём нечто необычное.

Тиран долго испытывал навыки своей находки, оценивая его ум и силы. Слава о юноше, что бродил по сельской местности и сражал чудовищ, дошла и до Лохоса.

Не было ничего, с чем бы Пертурабо, взявший себе имя в честь древних героев, не справился бы. Архитектура, инженерия или переговоры — всё давалось ему легко благодаря математическому уму, считающему быстрее, чем казначей на абаке, и ведающему суть проблем острее сотни мудрецов.

Даммекос пользовался его талантами, дабы укрепить свою власть. Принижение его заслуг огорчало Пертурабо, но голос однажды сказал:

— Это проявление человеческой гнили. Природа общества такова, что сильный старается возвыситься, идя по головам. Вся система потребления построена на этом. Есть угнетаемый, а есть тот, кто ресурс, но важно помнить одно. Пока ты молчишь, в вечности останутся лишь плоды твоих трудов. Начав говорить, ты вступишь на тропу борьбы с угнетением и системой…

Эти слова Пертурабо много раз вспоминал, анализировал, находя их правильность и подмечая следствия. Пусть лавры славы забирал себе названный отец, но обычные воины видели, чей гений приносил им победу за победой. Позже юноша стал считать всё это платой за возможности, дом и прочие блага, став рассматривать взаимоотношения с этим человеком через призму товар-деньги-товар, проявляя верность…

«Верность… слишком сложное понятие, чтобы вместить его в пару слов. Она, как и всё прочее, может быть разной», — раздался в его голове старческий голос, молодеющий с каждым днём, мгновенно развеяв скуку и заставив внутренне подобраться.

Не зная говорящего, Пертурабо был ему благодарен и признателен. Его слова позволили взглянуть на многое иначе, сделав жизнь более честной.

«Верность — она не металл… Хотя она и есть его подобие. Недостаточно отковать её единожды. Со временем она неизбежно начнёт ржаветь без ухода. Верность — это система. Ты должен дать человеку чёткие правила, которым, если следовать, он познает почёт. Предсказуемость и понятная выгода делает верным тебе, лишь вопрос в том, какой ты подберёшь ключ и что для тебя приемлемо. Подчинить можно и страхом, но бояться можно сколько-то, а не вечно. Можно купить, но рано или поздно жадность пересилит признательность, а коррупция будет посеяна. Лишь глупцы стремятся купить и продаться, становясь вредителями, когда теряют меру. С вредителями разговор короток. Одно решение. Расстрелять.»

— Расстрелять… — повторил за… братом?

Пертурабо не заметил, что произнёс это вслух, когда его названный отец, не ставший родным, спросил о судьбе чиновника. Слишком он ушёл глубоко в себя, прогоняя в голове всю свою недолгую жизнь.

— Расстрелять? — переспросил тиран, излучая лёгкое недоумение.

— Да, — понял, что произошло, юноша, но решил идти до конца, видя в этом решение своих терзаний.

Желание помогать людям никуда не делось из его души. Его машины и проекты были направлены на то, чтобы облегчить быт. Даже свои завоевания он осуществлял, опираясь на это, стремясь уменьшить потери до минимума.

Названный отец и названные братья мешали ему быть эффективным. Они поощряли продажных чиновников, покупая их верность страхом и деньгами, а это приводило к трате ресурсов, которых и так было немного. Следовательно, расстрел — средство от болезни общества.

— Быть посему, — равнодушно произнёс Даммекос, не слушая визг утаскиваемого стражей чиновника.

Стоило воплям стихнуть, названный отец обратился к Пертурабо:

— Он был верен.

— Жадность убила в нём верность. Он перестал бояться, став угрозой, — ответил ему юноша, по-новому разглядывая своего названного отца, видя в нём те же черты, что и в чиновнике, разве что они были скрыты за властностью и лоском.

Мгновенно план обрёл контур. Мозг просчитал, кого стоит устранить, а кто сможет работать в новом мире, где будут воздавать по делам. В одно мгновение Пертурабо стало плевать на признание. Оно — не помеха эффективности. Для всего остального — есть расстрел!

«Всего сотня жизней ради блага других. Это запустит нужные реформы. Можно будет объединить оставшиеся города силой переговоров, перенаправив ресурсы на развитие…» — думал о цене верности и прогресса Пертурабо, снова уйдя в себя.

«Каллифона вздохнёт спокойно. Она не будет предметом торга. Никогда», — мысль о сводной сестре окончательно завершила план. Оставалось его осуществить, закончив войны.

Пертурабо снова пересчитал стоимость восстания. Триста двенадцать жизней. Приемлемые издержки. Смерти трудящихся вредны для экономики, в то время как гуманность должна быть гуманной.

«Зачем лишняя кровь, когда можно обойтись малой? Это как в осаде. Зачем штурмовать стены, когда можно сделать подкоп? Слава… Она сама придёт, когда дела будут громкими, даже если всё сведётся к замесу глины на кирпичи. Труд и возможность создавать — вот что никогда не отнять, а истинно верен тот, кто делает одно дело с тобой. Насилие же — не всегда выход, но и без него никак…»

***

Над Макраггом занимался рассвет. Жиллиман встречал его, глядя на столицу своей империи после очередной бессонной ночи…

Город был разгромлен. Ещё не до конца были выкорчеваны бунтовщики, но армия вычищала квартал за кварталом, наводя порядок железной рукой.

На центральной площади, подле Сента, в петлях болтались руководители восстания. Среди них был и диарх Галлон — лидер бунтовщиков, но на сердце у полководца было от этого не легче. Его отца это не могло вернуть в мир живых…

Он был слишком далеко, чтобы вовремя успеть. Его войска усмиряли непокорный север, Иллириум, огнём и мечом восстановив там порядок, стяжав уважение местных наёмников и присоединив эти земли к государству. Вернувшись в Макрагг с триумфом, он вместо праздника увидел беспорядки. Толпы маргиналов грабили, мародёрствовали и насиловали, пока наёмный сброд пытался взять штурмом здание Сента, где оборону держал отец Жиллимана.

Полководец в одиночку пробил кольцо осады, чтобы узнать страшное: было поздно. В горе он обрушился на восставших и сейчас пожинал плоды своей ярости. Народ буквально умолял его взять в руки всю полноту власти, ещё не зная, что его ждёт.

Надежда на лучшее будущее для всех, что он построит идеальный мир, что его отец выжил, пала в один момент. Полководец издал крик, полный боли и горя, познав абсолютное отчаяние, потому что знал горькую истину. В его руках был инструмент. Знания, которые противоречили всем принципам, но позволившие восстановить порядок тогда, когда свет померк.

Он мог предотвратить это, если бы решился немного запачкать руки, поступившись гуманностью! Воин поклялся на могиле отца, павшего от предательства, что отныне не будет знать, что такое жалость. Им будет властвовать лишь эффективность на пути к цели. Он сделает счастливыми всех, даже через кровь и боль! Одно решение, мягко досылаемое в затвор. Ни одни уговоры не сравнятся в эффективности с массовым расстрелом! Полководец это знал, но боялся признать очевидное до сих пор…

С детства Жиллиман слышал голос, вещавший ему удивительные вещи, что порой не были известны мудрецам или написаны в книгах. Юноша отбрасывал их, ведь они были не тем, чему учил его отец. Слишком они были циничны и пахли кровью, но голос старика раз за разом возвращался к нему во сне, пытаясь донести истину, ведомую лишь ему.

Одно рассуждение о верности как о стали чего стоило! Слова, в холодности которых ощущалась кровь, оказавшиеся горькой правдой, как и способ, при помощи которого нужно бороться с этой гнилью!

Полководец, ставший консулом, верховным правителем, сжал поручень балкона так, что не выдержал камень. Жиллиман понял одно: равенство невозможно. Его судьба — самый наглядный пример! Зависть к его гению толкнула аристократию на восстание! У него не осталось выбора. Людей нужно уровнять. Убрать то, что разделяет. Привить порядок, подкрепив его выгодой со страхом. Отделить здоровое, чтобы выжать соки из злокачественного.

Он закрыл глаза. В темноте век на мгновение всплыло лицо отца, каким оно было при жизни, а не страшной посмертной маской. Мудрое, уставшее, но светлое.

«Робаут, сила правителя не в страхе, который он сеет, а в порядке, который он охраняет».

Голос отца звучал в голове так ясно, словно он стоял за спиной. Стоит только повернуться, и можно увидеть такие родные, тёплые глаза…

Жиллиман стиснул зубы до хруста в челюсти.

Сколько раз, пытаясь опровергнуть слова из сна, он просчитывал последствия декларируемых идей? Сколько раз он, видя их эффективность, страшился рек крови, которые обязательно последуют? Жиллиман мог сделать хоть что-то! Он видел зреющий нарыв, но хотел его излечить силой слов, а не жестокостью!

— Твой порядок не уберёг тебя, отец. — прошептал он в пустоту. — Значит, порядок должен стать другим…

Когда он снова открыл глаза, лицо отца исчезло.

«Выжившие заговорщики своим трудом должны восстановить причинённый ущерб… ну или своими телами. Пересадка органов тем, кто пострадал, будет лёгким избавлением от долгов. Общество должно использовать их по полной. Даже тела пойдут в пищу для нуждающихся, когда они испустят дух!» — формировалась в его голове новая идеология, пока душа рыдала от горя.

В новом мире не будет места глупой разности. Будут править лишь достойные. Лучшие. Все, кто не впишутся в шаблон… Они уже преступники, просто не до конца выплатившие свой долг перед обществом.

«Расстрелы должны быть постоянны. Общество не должно забывать об опасности преступности и каре! Человечество должно быть превыше всего! При встрече скажу… брату? Да, брату! Скажу ему спасибо за урок, пусть я понял его поздно…»

Ему предстоял ещё долгий путь, чтобы окончательно принять маску монстра, но первый, самый страшный шаг Робаут Жиллиман уже сделал, когда принял за истину, допускающую правдивость заключения: сварить суп из людей, чтобы добро не пропадало, — хорошая идея! Спустя годы он окончательно проиграет борьбу самому себе, подведя холодную практичность под бюрократическую систему, но сейчас он просто пытался пережить горе прошлого дня.

Расстрельные команды ещё не заняли места, а идеальный порядок не был построен, но новый путь был виден и вымощен благими намерениями...