Иоланта не провела в Больничном крыле даже суток, не в сознательном состоянии, то есть, как ей уже стало смертельно скучно. Луна и Гермиона, к сожалению, недолго скрашивали ее здесь пребывание. Пришла мадам Помфри и выгнала их, чтобы осмотреть ее и ворча на то, что ей нужен отдых, а не посиделки с друзьями. Осмотр был коротким, и Иоланте был вынесен вердикт о том, что она идет бодро на поправку, хотя ей стоило лучше кушать. А то худая стала больно. Иоланта даже подозревала, что это волновало мадам Помфри даже куда больше, чем ее сломанные кости. И немудрено. До лета-то она была весом чуть ли не с центнер, а сейчас как щепка. Но объяснять, что ее экстренное похудание результат смерти и снятие ограничителей, а не других факторов, Иоланта не собиралась.

Потом мадам Помфри ушла и она осталась одна в пустой большой общей палате.

Ей даже вставать запретили, кроме как в туалет, куда все же отпустили и позволили принять душ, наказав ограничивать движения. Она еще какое-то время была занята тем, что ела принесенный завтрак, хотя время уже шло к обеду, и пошарилась в подарках от новоявленных фанатов. Были конфеты и открытки с поздравлениями, но подписей не было. Так что понять, кого теперь следует избегать, ей было неясно. Хотя она была уверена, что коробка с кексами с уродливо-оранжевой помадкой и смутными образами зеленых драконов из мастики, видимо изображающих Валлийского Зеленого, в красно-золотой упаковке были от братца с его могучей кучкой ослов, и подозревала, что записка, где была всего одна фраза: «Твоя мать гордилась бы тобой», написанная явно женской рукой и прикрепленная к букету с лилиями, была от миссис Блэк.

Эту женщину явно мучила вина перед бывшей подругой.

Но Иоланта все еще не была намерена становиться ее отпущением грехов. Сама накосячила — сама мучайся. Эта тетя ей никто. Могла бы быть кем-то, но не стала. Так что пусть сама разбирается со своими муками совести. Ей бы со своей житухой разобраться. Впрочем, в данный момент, Иоланта должна была иметь дело только со своей скукой. Плевать в потолок тоже быстро надоело, а уснуть как назло не выходило. Ее взгляд поневоле начал все чаще скользить к двери палаты, где валялся Делакур. Этот французский павлин ее раздражал свой напыщенностью и заносчивостью, но она не желала ему смерти. Или пожизненных увечий. Опять же, судя по проблеску вины в его глазах перед началом испытания и прикосновению к руке, он все же не совсем пропащий и даже мог быть искренне милым.

Иоланта не умела и особо не хотела быть таковой, но разочек решила, что можно. К тому же, уже явно было далеко за полдень, а его еще никто не навещал. Даже сестра. Конечно, голубку могли сюда просто не пустить, если брату совсем уж худо, хотя Иоланта искренне надеялась, что это не так. А может, Габриэль еще не отошла после того, как невольно использовала слишком много сил, чтобы воздействовать на Долохова. Она с кряхтением встала с кровати, обнимая себя поперек тела, и, сунув ноги в тапки, которые стояли рядом, тихо поковыляла к дверям, надеясь, что мадам Помфри не решит сейчас покинуть свой кабинет, чтобы проверить своих пациентов.

В порыве благодушия, Иоланта прихватила с собой букет лилий от миссис Блэк.

Она тихо приоткрыла дверь в палату и заглянула внутрь. Это была небольшая комнатка с еще одной дверью, которая вела, видно, в отдельную уборную, с окном почти во всю стену прямо за куда более широкой, чем в общей палате, кроватью, стоящей посреди палаты, к нему впритык, благодаря чему солнечные лучи освещали лежащего на ней пациента, чьи шелковистые распущенные волосы мерцали почти неземным светом.

«И все-таки красив, паршивец», — рассеянно подумала Иоланта, когда ее взгляд замер на Делакуре, который, кажется, дрых по действием зелий.

Но это не было для нее поводом уйти.

Она сама себя пригласила внутрь и, подойдя ближе, беспардонно продолжила разглядывать хорошенькое личико своего соперника. Хотя сейчас оно определенно было не столь ухоженным и лощенным, как оказалось при более близком рассмотрении. На брови и скульптурных губах были ссадины, а на одной из острых скул уже начал желтеть синяк. Левая рука Делакура была плотно зафиксирована повязкой к телу, даже пальцы были замотаны, видны лишь явно обоженные кончики, а из-под воротника пижамы, тоже с левой стороны, вплоть почти до подбородка виднелся неприятного вида багровый ожог, блестящий от сочащейся сукровицы и мази, чей сильный травянисто-скипидарный запах стойко пропитал воздух в палате.

— Н-да, потрепало тебя, принцесса, — пробормотала Иоланта почти с искренним сочувствием. — Хотя тебе даже идет. Не такой жеманный девачковый придурок, как обычно, а скорее почти лихой мужчинка. Впрочем, наш Снейп, может, и редкостный козел, но зелья и мази варит как боженька молвит, так что ничего, будешь вновь красивый и вылизанный, как яйца единорога, еще до Рождества. Хотя насчет Снейпа, чур, ты ничего не слышал. Узнает, что я его хвалю, точно на ингредиенты для супа разберет. В любом случае, вот пока тебе цветочки. Нюхай, и не говори потом, что англичанки не умеют быть милыми.

Пока ее болтовня, вызванная скукой и сводящей с ума тишиной, лилась с уст, Иоланта поставила вазу с цветами на тумбочку, где уже теснились какие-то надушенные открытки и сладости, среди которых затесались ее любимые конфеты, горсть которых без всяких сожалений сунула в карман своей пижамы, и флаконы. Их она тоже все без зазрения совести проверила, и даже понюхала, а из флакона с обезболивающим даже чуть-чуть отпила, чтобы унять ноющую боль в груди, и с нотой мстительного удовлетворения также нашла среди зелий Костерост.

Стоять долго и болтать оказалось очень энергозатратно и больно, поэтому Иоланта присела на край кровати. Нужно было немного перевести дыхание. Все ж таки сломанная грудина и ребра, это вам не хухры-мухры. Она даже удивлена, как смогла бегать еще столько после того, как получила эти травмы, и что только уже из-за неосторожных дерганий Бэгмена, ее легкие насадились на сломанные ребра как шашлык на вертел и она чуть кровью не захлебнулась. Должно быть это было такое «впечатляюще» зрелище. Иоланта не удивилась бы, что ее в этот момент успели запечатлеть камеры и фотка, где она блюет кровью уже украсила первую полосу Пророка.

Невольно она поморщилась, едва представила это.

Иоланта так старалась не высовываться, но словно в насмешку судьба или кто там отвечает за ее «веселую» жизнь все скидывает и скидывает на нее все это дерьмо. И этот поток явно было не остановить. И чем только заслужила? Не иначе как в прошлой жизни где-то накосячила. И в жизни до нее, потому что пока Иоланта была уверена, что жила только дважды, но с ее удачей могла и больше. Она отмахнулась от этих нелепых мыслей, хотя бы потому, что думать нужно о том, в чем уверена, а не о всякой чуши. Например, о том, что ей нужно как можно скорее свалить из Больничного крыла и открыть фальшивое яйцо. Уже ясно, что испытания в Турнире в этом мире другие. И хотя в первом тоже были драконы, Иоланта уже не была так уверена, что в следующем впрямь будут русалки. Или что оно будет в Черном озере, а не в каком-нибудь Северном море, где нужно будет сделать долбанный заплыв от берега до Азкабана, отбиваясь от армии морских жителей и разных тварей. Она как раз всерьез задумалась, расчлененка режущими проклятиям русалок будет считаться за порчу дорогого инвентаря для Турнира, убийство или живодерство, когда ощутила, как ее руки что-то коснулось.

Иоланта вздрогнула.

— О, наша спящая принцесса проснулась, — ухмыльнулась она, когда увидела, что на нее смотрят немного мутные светлые глаза Делакура, который, кажется, не совсем понимал, почему из всех людей в радиусе страны, рядом с ним была именно Иоланта. — И даже поцелуя не понадобилось. Ну че, лапуля, как тебе первый тур?

Ее ухмылка стала шире.

— Огонь? — дразняще добавила Иоланта и, кивнув на забинтованную конечность Делакура, многозначительно пошевелила бровями.

Она была почти ожидала, что он обидеться.

Начнет оскорблять, выгонять или справедливо восклицать, какого хрена эта пресная англичанка приперлась к нему в палату, когда он тут страдает. Может даже заплачет из-за того, что его идеальная внешность и мягкая кожа была испорчена, может быть, даже навсегда. Но вместо этого Делакур рассеянно моргнул раз другой, явно все еще обдолбанный зельями, а потом вдруг тихо засмеялся и даже несмотря на хриплость, его смех был звонким и очаровательным.

— Tu es une très étrange petite puceфранц. Ты очень странная маленькая блошка (во Франции выражение «ma puce» что значит «моя блошка» — это скорее ласковое обращение, чем оскорбление), — с оттенком то ли веселья, то ли недоумения пробормотал он на французском, и поморщился от боли.

Иоланта насупилась.

— Блохи кусаются, и если ты еще раз меня назовешь блохой, я тебе тогда точно кусну, принцесса, — вредно сказала она, прекрасно понимая, что Франциск там бормочет и кивнула на тумбочку. — Я тебе тут цветы, между прочим принесла! И заметить, это не одна жалкая, хотя и красивая, розочка, которую я получила за то, что нашла и потом нянчилась с твоей голубкой…

— DésoléМне жаль, , — вдруг тихо произнес Франциск и, вновь поморщившись, повторил уже на английском. — Мне жаль, мадмуазель Эвенс. Прежде, я был… несколько груб, по отношению к вам.

Он облизал губы.

— И спасибо за Габриэль, — тише добавил Делакур, чей взгляд стал яснее и более цепким. — За тот раз, когда утешили ее и за тот, когда привели ее к нашей карете, после того как она расцвела… Я знаю, что это были вы. Габриэль очень хочет вас увидеть, но еще слаба.

Иоланта неловко пожала плечами, почти тут же пожалев об этом, когда в груди все дернулось от боли, и не став даже пытаться отрицать. Более того, она недоверчиво начала понимать, что, кажется, первый тур чуть-чуть подсбил спесь с заносчивого Делакура.

— Да пожалуйста, — небрежно отмахнулась она, почему-то не совсем зная, что делать с таким милым вдруг французом. — Просто не отпускай ее одну тут бродить, лады? Хоть домового эльфа к ней приставь что ли.

Делакур нахмурился.

— Мадмуазель… — серьезно произнес он. — Вы впрямь не осознаете, как помогли ma petite soeurфранц. моей маленькой сестре. Кровь нашей бабушки расцвела в ней так, как не ожидали даже члены нашей familleфранц. семья. И если бы ей попался на пути в этот миг кто-то иной, кто-то, кто мог бы попасть под действия ее неконтролируемых чар, то могло произойти…

Он стиснул зубы, а здоровая рука сжала простыни так, что она бы не удивилась, если бы та порвалась. Иоланта вновь была приятно удивлена явно заботой и переживаниями о сестре, которые сейчас горели в его светлых глазах. Они и страх вперемешку с искренне братской неудачей. Кажется, Делакура впрямь хорошенько встряхнули эти пару дней, а не только первый тур. И произошедшее с сестрой, может, даже больше. Ведь если так подумать, то впрямь, если тогда рядом оказался еще кто-то, если бы она просто оставила девочку там, пока эффект вейловских чар, пробуждающий самые низменные и похотливые инстинкты во всех вокруг, все еще густо висел в воздухе, то могло ведь произойти страшное. Как с теми, кто был рядом, как, например, с Долоховым, которого хоть не жалко, или с самой голубкой.

Иоланта легонько похлопала его по сжатому кулаку.

— Ну, ну, все обошлось, голубка жива-здорова, — неловко сказала она никогда особо не умея утешать кого-либо. — Ты тоже вон ничего такой, целенький, хоть и потрепанный чутка, принцесса. Первый тур уже позади. Так что не хмурься так, а то морщины появятся на твоем красивом лице. Твои фанатки этого не переживут.

Делакур поджал губы.

— Хватит звать меня принцессой, — буркнул Франциск с налетом былой заносчивости и усилившимся от недовольства акцентом. — Я может и очень красив, но все же мужчина и такое обращение меня оскорбляет!

Иоланта ухмыльнулась.

— А еще ты очень скромный, как я посмотрю, — саркастично парировала она, и с кряхтением встала. — Ладно, моя французская куколка, окукливайся тут себе дальше, и жди, пока обратно в бабочку из мумии превратишься, а я потопала. Скоро принесут обед и мадам Помфри вернется, чтобы пытать меня, а потом и тебя, кстати, тоже.

После чего встала с кровати и направилась к двери, а уже около нее замерла и вдруг обернулась с широкой и дразнящей ухмылкой во весь рот.

— И все равно я пришла на пару секунд раньше тебя, принцесса. Бе-бе-бе, — пропела она и, показав Делакуру язык, шмыгнула за дверь.

Это было по-детски.

Но Иоланте было все равно.

Она уже не увидела, как француз сначала оскорбленно и возмущенно насупился, закатил глаза, но чьи губы в тоже время дрогнули в слабой улыбке. Иоланта вернулась к своей койке, и только успела залезть под одеяло и спрятать заначку из конфет под подушку, пока не отобрала, когда вошла мадам Помфри, в чьих руках была явно новая порция Костероста. Она скорчила самую несчастную моську, какую могла, но хозяйку сего места, как и другую ее версию, этим было не пронять. Пришлось смиренно глотать сию гадость, и еще что-то мутно-зеленое, в чем Иоланта заподозрила улучшенное укрепляющие зелье, какими пичкают чаще не после травм, а сильного истощения, и терпеть экзекуцию в виде диагностики. Мадам Помфри осталась довольна результатом, хотя довольно зловеще предупредила, что если она еще раз встанет с кровати, а эта страшная женщина сразу просекла, что Иоланта не только в туалет отлучалась, то приклеит ее к койке до самой выписки.

Страшная, страшная женщина.

Женщина, которая точно решила под шумок травмы еще ее и откормить, потому что прибывший обед был явно нестандартным даже для разнообразного школьного меню. Запеченная говядина, пастуший пирог, овощи, пара булок с почками, ржаной хлеб и стакан молока. Поднос со всем добром едва вмещал в себя все это богатство. Но мадам Помфри была непреклонна и велела съесть все. Иоланта не стала спорить. Из-за Костероста, в том числе ускоряющего метаболизм, чтобы кости росли быстрее, жрать хотелось зверски, поэтому не сразу, но она смела все, что ей принесли, да еще и конфеты тайком слопала, хотя мадам Помфри строго-настрого запретила пока есть все, что ей принесли, потому что из-за сахара зелья могли работать не в полную силу. Конечно же, это брехня, чтобы она просто сладости не жрала, но кто ей запретит?.. Иоланта как раз запихивала в рот последнюю конфету, честно украденную у Делакура, который даже этого и не заметит, одновременно пряча фантики под матрасом, когда дверь в Больничное крыло открылась.

Она чуть не подавилась, панически думая, что это мадам Помфри вернулась.

Впрочем, лучше бы вернулась медсестра, потому что в дверях сначала показалась одна лохматая голова, а потом вторая, уже кудрявая. А поняв, что пусть свободен, внутрь ввалилась и пара худосочных тушек в мантиях с гербом Гриффиндора и с почти одинаково косо завязанными красно-золотыми галстуками. Иоланта закатила глаза, и уже спокойно допрятав фантики, многозначительно уставилась на этих двух придурков, которые непонятно что тут забыли.

— Че приперлись, безмозглые удоты? — фыркнула она, дожевывая конфету. — Если надеялись вы за мозгами, то тут спешу с прискорбием сообщить, что их отращивать еще не научилась даже мадам Помфри.

Пудель и братец синхронно закатили глаза, и, подойдя ближе, даже не пытаясь притворяться, что у них есть манеры, приличия и совесть, завались на кровати. Младший Поттер на ту, что стояла рядом, а Реджи к ней в ноги, на ходу стяну в со столика пачку с леденцами Берти Боттс, затесавшуюся среди подарочков, которые ей оставили.

— Ну, пончик, мы тут к тебе со всей душой, а ты? — фальшиво охнул Блэк, вскрыв упаковку леденцов и подкидывая в воздух конфету, и пытаясь поймать ее ртом.

Иоланта его пнула, и Реджи начал кашлять, когда пойманная ртом конфета пошла не в то горло.

— Хорош жрать мои подарки, — мрачно сказала она, совсем не ощущая сочувствия к пуделю. — Ближе к делу, чучела. С чего вдруг вы мне визит нанесли?

Ее взгляд метнулся к столику, а точнее красно-золотой коробке с кексами.

— Хотели увидеть лично эффект от ваших чудо-кексов? — едко добавила Иоланта. — Фигушки. Я их даже палочкой трогать бы не стала, сразу поняв, что это от вас приблуда.

Братец и пудель тайком переглянулись.

— Они чистые, — надулся лохматый, лежа, опираясь на локоть, а потом уже серьезнее добавил: — Нет, Эванс, правда. Это правда от нас кексы, но они без всяких сюрпризов.

Он сел и провел рукой по волосам.

— Мы, это, типа, рады, что ты в порядке и все такое, — неловко пробормотал братец, кажется, растеряв в миг всю спесь. — Даже вторая пришла, в отличии от того же Диггори, на которого многие ставили, и даже Делокура. Это круто. Никто от тебя этого не ожидал.

Иоланта удивленно вскинула бровь.

— А вы на кого поставили? — ляпнула она. — Если на Крама, то давайте, быстро делитесь барышами, раз чет таки добрые вдруг стали.

Реджи наконец откашлялся.

— Мы прислали тебе кексы! — возмутился он, за что Иоланта вновь его пнула. — Да хватит меня пинать!

— Что? Я всегда пинаю блохастых собак, если они подходят слишком близко и пытаются ластиться. Это рефлекс! — насмешливо сказала она.

Блэк насупился.

— Я лучше любой собаки! — высокомерно задрал он нос, предусмотрительно сев, отодвинувшись от ее ног, и откинул прядь кудрявых волос с лица.

— Говори себе это чаще, пудель, — снисходительно сказала Иоланта.

Реджи возмущенно открыл было рот, но тут до них донесся эхом звон колоколов, говорящий, что скоро начнутся чьи-то пары, и судя по тому, как дернулись эти двое, им пора было бежать на урок, пока им не надрали задницы.

— Все, было неприятно повидаться, а теперь валите нахрен, — твердо сказала Иоланта. — Вам пора учить учебу, а мне спатенькать. И кексы заберите. А конфеты верни на место, пудель, а то напишу письмо твоему декану, что ты занимаешься не только мелким хулиганство, но и воровством.

Блэк высокомерно фыркнул.

Он показательно сунул в рот еще один леденец, а пачку в карман брюк, когда встал. А потом неожиданно наклонился вперед и звонко чмокнул ее в щеку. Иоланта тут же отпрянула ближе к спинке кровати, отчего ребра вновь жалобно застонали от боли, и с отвращением вытерла лицо.

— Фу, Блэки, фу! — брезгливо воскликнула она. — Ты плохая собака!

Братец заржал, а Блэк надул губы.

— Любая девчонка готова плясать от радости, что я их целую, а ты!.. — возмутился он.

— А я не зоофилка, и не люблю, когда меня обливают слюнями! — парировала она и, многозначительно приняв положение лежа, натянув одеяло на самые уши, повернулась к ним спиной. — Валите, чучела, или я позову мадам Помфри.

К счастью, почти сразу до ее ушей донеслись отдаляющиеся шаги и скрип двери.

— Эта, я правда рад, что ты в порядке, Эванс, — вдруг едва слышно произнес лохматый, кажется, не уверенный, хочет ли он, чтобы она его услышала или нет. — И кексы вкусные. Съешь.

Дверь захлопнулась.

И Иоланта осталась одна со странным распирающим чувством в груди из-за слов братца, на которого злиться удавалось все труднее, как и игнорировать. К счастью, думать над этим долго не пришлось, ибо смесь зелий, которые она выпила уже после еды, и среди которых был обезбол и сонный отвар, наконец подействовали и Иоланта просто отрубилась.