Сижу вечером в темноте. Опять. Уже даже не помню, когда последний раз включала свет специально, а не потому что кто-то зашёл и щёлкнул выключателем за меня. Смотрю на телефон, там пять фотографий с сегодняшнего обхода, и внутри — то же самое болото, что и вчера, и позавчера, и вообще всегда в это время суток.

Знаете, что самое мерзкое? Я перестала удивляться. Просто фиксирую. Вот кошка. Вот собака. Вот котята. Все живы, все более-менее сыты, и это уже считается хорошим днём. Планка упала так низко, что я иногда сама себя не узнаю — та Нина, которая начинала это всё, верила в какое-то чудо. Сейчас я просто открываю дверь вольера и жду, кто сегодня будет смотреть на меня с укором.

Вот Ксюня — полосатая, шпрот, как я её называю за эту мордочку. Активная, любит покушать, любвеобильная, только вот с МКБ, которая никуда не денется и будет напоминать о себе снова и снова. Лежит на этом продавленном матрасе с розами, смотрит прямо в камеру, будто спрашивает: "Ну что, сегодня опять просто фотография, или что-то изменится?" Не знаю, Ксюня. Правда не знаю.

А это Люцик. Чёрный, глазищи жёлтые, сидит на этой полке, вцепился в вязаный коврик, будто это последнее, что у него есть в жизни. И знаете, может, так и есть. У кого-то из них действительно ничего больше нет, кроме тряпки, на которой можно устроиться и хоть на секунду почувствовать себя в безопасности. Смотрит исподлобья, как будто уже заранее не верит, что кто-то придёт и заберёт его в дом, где не будет холодной доски под лапами.

Иногда я думаю: а что, если они всё понимают? Что если каждый раз, когда я щёлкаю камерой, они считывают в моих глазах усталость, а не надежду. Животные же чувствуют фальшь лучше людей. Может, поэтому у Нильса такой взгляд — чёрно-белый комочек, свернулся в клубок на этом кресле с папоротниками, будто хочет исчезнуть совсем. Сын Гуси, ему всего шесть месяцев, а он уже как будто устал существовать в этом мире, где никому конкретно не нужен.

Смотрю на следующее фото — Айнора и Пиксель, месячные малыши, черепаховая и полосатый, лежат вдвоём у зелёного домика-дракончика. Хочется думать, что это трогательно, что это мимими, как пишут в комментариях под чужими постами про котят. А у меня внутри только злость. Потому что я знаю статистику. Я знаю, сколько таких малышей не доживает до взрослого возраста в приютах, где нет денег даже на нормальное лечение. И сколько ещё родится, пока кто-то там продолжает выбрасывать животных на улицу, как мусор.

На заднем плане ещё один котёнок сидит один, отдельно от всех. Даже не знаю его имени. Просто ещё один силуэт, ещё одна жизнь, которая появилась в этом мире без спроса и без гарантий.

А потом — Хася. Стоит на цепи, вся в грязи, шерсть свалялась, но глаза голубые, ясные, смотрят прямо на меня с каким-то отчаянным вопросом. Ржавый забор за спиной, миска с кормом на земле, лужи грязи вокруг — вот и вся её вселенная. Два года жизни, и что она видела, кроме этого куска двора? Хвост поднят колечком, будто она всё ещё пытается выглядеть достойно в этом болоте. Я смотрю на неё и чувствую, как в груди что-то обрывается — не жалость даже, а какая-то тупая, беспомощная злость на весь этот мир, который устроен так, что собака должна стоять на цепи в грязи и радоваться миске корма.

Я уже писала просиний свет в клетке— про этот УФ-облучатель за решёткой, который должен обеззараживать, а сам заперт, как преступник. Тогда мне казалось это абсурдным. Сейчас мне кажется абсурдным вообще всё, что здесь происходит. Мы латаем дыры, а они появляются быстрее, чем мы успеваем их закрыть. Вольер с бетонным полом так и не достроен. Деньги на лампу ушли последние. А животных меньше не становится — наоборот.

Знаете, иногда хочется просто сесть и написать честно: мне страшно. Страшно, что в один момент сил не останется вообще ни на что. Что я просто буду сидеть в темноте и смотреть на фотографии, ничего не делая, потому что руки опустятся окончательно. Страшно, что все эти взгляды — Ксюни, Люцика, Нильса, малышей, Хаси — так и останутся просто фотографиями в телефоне, без продолжения, без счастливого финала.

─────────────────────