В текстах конца девяностых, эпохи триумфа глобального неолиберализма, постоянно всплывает одна и та же эстетика "глобальной деревни". Само словосочетание ещё в первой половине шестидесятых годов придумал канадец Маршалл Маклюэн, подразумевая под этим состояние мира, в котором все жители поглощают доставляющийся со скоростью света контент, перемещаясь психически из мира физического в астральную плоскость электронных медиа, где все — болезненно в курсе о травмах и радостях другого.

Пророк, конечно. Глубоко верующий человек, он не видел в этом устройстве мира вообще ничего хорошего. Плюс деревня сама по себе клаустрофобична и обладает провинциальными грехами, от которых люди и убегают в город. Условно: зашоренность, сокванность человека добрососедским наблюдением, остановка "прогресса", атмосфера, недружелюбная инновациям. Но когда после "конца истории" Global Village тм окончательно вышел в тираж, то слосочетание приобрело исключительно позитивный смысл и практически пасторальные оттенки. Вот, распространенная картинка: влажные джунгли, в окторых аборигены в набедренных повязках соединяются со всем миром в едином экстазе электронной гиперконнективности через свои похожие на влажные джунгли-раковины ноутбуки Эппл. Коммодифицированная этника, киберпространство, миропорядок, основанный на правилах. Разноцветные человечки радостно держатся за руки вокруг земного шара. Глобал виллиииииджжжж.

На эту картинку — как раз с участием аборигенов при ноутбуках — ссылается в своем бестселлере 1999 года Наоми Кляйн, тоже канадка, на тот момент — молодая исследовательница с большими симпатиями к уличным левым. "Ноу лого" — на две трети детализированный анализ практически наивной в своей наглости корпоративной шизы деиндустриализированных супербрендов девяностых, когда американский бизнес только-только начал уходить подальше от производства товаров, поближе к переносу индустрии в страны Третьего мира и к чистому производству "воздуха". А на треть — и эта треть ключевая для Кляйн, она и есть вся суть книги, на рынке представившейся как "антикорпоративный манифест" — это, как заявлено на упаковке, описание нового, возникающего, опасного антикорпоративного движения, которое собирается вот-вот скинуть злых корпоративных угнетателей.

Начали за здравие, кончаем за упокой. К последней трети книга превращается из достаточно острого текста, хорошо обрисовывающего переход брендов от индустриальной экономики к постиндустриальной, в просто какой-то сраный цирк.

Секция книги про авангард антикорпоративного сопротивления начинается сразу тупо с козырей: целую главу Кляйн посвящает людям, которые... вандалят рекламные щиты с типа эджи пародиями. Ну, знаете, типа пририсовать череп модели Гэпа. Вы не понимаете, это не банальный вандализм, не меняющий вообще ничего, а culture jamming. Не знаю, каким Гарри Поттером головного мозга надо страдать, чтобы поверить, что от вандализма рекламного щита что-то меняется — или тем более от прикольной пародии на корпоративную рекламу. Верующие в силу Ридикулуса могут поговорить с настойчиво калча-джемящими жителями Ленинградской области, злобно разрисовывающими плакаты о найме в РЖД в моей электричке.

Или моё любимое. В какой-то момент Кляйн на полном серьезе утверждает, сославшись на какого-то эйсид-хаус торчка с ходящей ходуном челюстью, что производители экстази делают таблетки в форме логотипов известных брендов в качестве СОПРОТИВЛЕНИЯ. Чееееееел. Крышованный наркобизнес зарабатывает на твоем здоровье и по таким же корпоративным законам делает свои таблы типа в прикольном формате. И ничего не демонстрирует импотенцию этой версии карнавального активизма, как полный, абсолютный провал мифа о легких наркотиках и экстази-утопии. Ни один рейв девяностых не преуспел ни в чем, кроме отрыва; ни один эйфоретик не привнес в жизнь его употребляющих ничего, кроме деградации. Что уж там говорить о какой-то ПОЛИТИЧЕСКОЙ УТОПИИ.

Все акты активистского сопротивления, перечисленные в этой провальной секции Ноу Лого, ложатся в эту странную нишу тупорылой карнавализации. Танцуй на улицах ради уничтожения промышленности. Чееееел. В конце Кляйн делает совсем наивный ход. Она пытается увидеть что-то оптимистичное и рисует картину глобального прекарного класса, которого этот глобализм супербрендов дает общий язык. Благодаря интернету вся глобальная деревня людей, шьющих кроссовки Найк и работающих в Макдональдсе, мол, получила общий язык для обсуждения своих проблем. И так к нам придет антикорпоративная революция. Ага-ага.

Неприязнь к маркетинговой картинке радости глобального капитализма под знаком глобальной деревни не мешает Кляйн — как и любому автору, априори находящемуся под влиянием своего времени, — самой радостно писать в таком же стиле о своих глобальных антикорпоративных антиугнетателях. С умудренным восторгом она пишет про каких-то непонятных шизоактивистов от интернетика, обозвавших себя "Пауками", и говорит, мол, ах, как им подходит это название, они же делают это всё в *интернете*. Джентрификация у нее иллюстрируется супер-модерновыми говнарей, разряженных в эстетику рок-мьюзик-видео, расхаживающих по джентрифицированному лофту и принимающих участее в мега постмодерновом глобальном перформанс-хэппенинге. (Вставь эмодзи зевка). Впрочем, всё прошлое когда-то было будущим; задним умом мы все крепки. Но с нынешней точки зрения особенно ярко видно, насколько тотальной импотенцией были эти индивидуализированные движения, выдающие махание плакатиками за какой-то труд или, страшно сказать, политическое действие.

Эта теория в принципе ничего дать не могла. К примеру, "Общество спектакля" Ги Дебора сейчас читается удивительно свежо. Правда, только первая часть с теоретической выкладкой по поводу этого общества спектакля. Дальнейшие главы, где Дебор пытается предложить какой-то выход из сложившейся ситуации, уже совсем смешные. Что характерно, в переводе на английский, который я читала, переводчик в предстоящем слове обращается к англосаксонскому читателю: первую часть может вам будет сложно читать, можете сразу обратиться к последующим главам, где предлагаются варианты *радикального действия*. Там потешно. Дебор сначала яростно критикует сталинизм за то, что это ненастоящий социализм, а потом предлагает свою схему политической революции, которая, ээээ, предлагает сделать кружки для подъема сознания рабочих? Непонятно. Ну, короче, собирайтесь там и болтайте. Так мы свергнем спектакль. О марксизме-ленинизме даже не думайте.

Впрочем, давайте посмотрим на, так сказать, праксис. Сам Дебор в рамках своего кружка ситуационистов занимался тем же безблагодатным и бессмысленным калча-джеммингом — портил рекламу и придумывая прикольные слоганы в духе "под асфальтом пляж". Пятьдесят пять лет спустя мы живем в мире бигтека, пушей доставки Магнита, самозанятости, политического вырождения, техно-СДВГ, — и ничего из этого карнавальные теоретики не повернули в другую сторону; нигде они не достигли за полвека своих целей. Кляйн сейчас сидит на уютном месте какого-то фем-профессора в Ратгерсе. Раздает интервью по мотивам того, как состарился "Ноу лого". В 2019 году, к примеру, в Гардиане она махала пальцами, что-то говоря про то, какая же огромная свобода в современном интернете, чтобы пародировать любую рекламу. Можете сами оценить, как рассудила здесь история.

Есть теория заговора о том, что после Оккупай Волл Стрит мейнстримные западные медиа и начали форсить политику идентичности, чтобы разбить это Мощное Поднимающееся Антикорпоративное Движение. Но, во-первых, сила Оккупая сильно переоценена. Во-вторых, идпол стали форсить еще задолго до. Кляйн и сама пишет про то, как политика идентичности, в которой в восьмидесятые-девяностые видели освобождение ее соратники — колледжные леваки, бившиеся в войнах политкорректности девяностых за "репрезентацию женщин в учебных планах", — была прекрасно кооптирована корпоративным маркетингом. Ладно, тут даже нельзя употребить слово "кооптация", ведь всё совершенно закономерно; одного поля ягоды. Любая такая телега, стоящая на индивидуализированном потреблении и нарциссистической фиксации на себе, и является идеальным материалом для того же корпоративного маркетинга, с которым боролись ноулогоманы. Из этой лево-атеистической парадигмы ничего вырасти и не могло.

Вся эта теория политического действия — труха. Она переоценивала эмансипаторный потенциал интернета, смеховую культуру, и, что самое характерное, отучала людей от работы и труда. Конечно же, она привела к иноагентке Дарье Серенко и прочим грантожорам, для отчетности за деньги рисующим в фотошопе закалчаджемленные рекламные щиты. Цифровой активизм, мать его так! Абсолютно закономерное развитие событий.

Единственное радикально антиглобалистское движение с 1999 года сделал Владимир наш Владимирович Путин; и вынуждена отметить, что и оно привело лишь к суверенному госкап-неолиберализму. Но может, как писал Дугин как-то впроброс, симуляция глобального неолиберализма — это лишь ступень, и дальше там, я не знаю, появится суверенное евразийство, бла-бла, хороводы будем водить. Мне честно говоря без разницы. Моё дело — заниматься своим делом. Потому что чтобы уехать из деревни в город, надо работать. А чтобы покинуть глобальную деревню, надо максимально вернуться к своему частному и заняться своими делами. В нашу эпоху тотальной доминации электронных медиа это и будет радикальным действием.