В видео, которое я недавно постил в Телеграме, приводилось известное наблюдение Оруэлла о том, насколько пустым и плоским стал политический и экономический язык, которым мы пользуемся, но даже такие перлы бюрократического новояза как «отрицательный рост» меркнут перед бредом, который ежедневно производит современный маркетинг.

Вот главная кофейная сеть нашего города гордо облачилась в красные цвета и не менее гордо щеголяет «весенним меню, вдохновлённым ритмом Формулы-1». Я извиняюсь, но — что? Что это вообще значит? Вы кофе продаёте или моторы? Какой ритм Формулы?

Ответа, разумеется, нет. Его и не предполагается. Связь между означающим и означаемым здесь разорвана намеренно — потому что если задуматься о ней хотя бы на секунду, весь фасад рассыпается. Под видом какого-то смысла продаётся совершенно пустая эстетика. Ибо капитализм, не ограниченный моралью, смыслы может только уничтожать и подменять — подменять симулякрами, которые ничего ни с чем не связывают.

Тут как будто происходит инверсия, которую важно подчеркнуть. В здоровой культуре смысл формирует эстетику. Готический собор не потому устремлён вверх, что архитектору хотелось повыше, а потому что вертикаль — это выражение молитвы, устремления души к Богу. Персидский ковёр не потому симметричен, что так «модно», а потому что симметрия отражает порядок сотворённого мира. Каллиграфия в мечети не потому красива, что украшает стену, а потому что само Слово Господа требует достойной оправы. Форма следует за содержанием; эстетика — это тело смысла.

Современный маркетинг переворачивает эту логику с ног на голову. Сначала придумывается эстетика — красные стаканчики, «ритм Формулы», кислотные цвета, «вайб», — а затем под неё пытаются подверстать хоть какой-нибудь смысл. Но смысл, порождённый эстетикой, — это не смысл, а его имитация. За красивой картинкой сложно не разглядеть зияющей пустоты, и именно отсюда и возникает то, что Ги Дебор назвал обществом спектакля — мир, в котором образ вещи окончательно заместил саму вещь, а отношения между людьми опосредованы образами.

Спектакль — это не просто «много рекламы». Это состояние, в котором человек перестаёт жить и начинает смотреть, как ему показывают жизнь. Он не пьёт кофе — он участвует в «ритме Формулы». Он не ужинает с семьёй — он создаёт контент. Он не молится — он публикует сторис о духовности. Каждое действие превращается в его же изображение, и изображение оказывается важнее действия.

И ведь человек это чувствует. Он не может этого не чувствовать. Цифры не оставляют сомнений: везде, где происходит так называемое «экономическое чудо» и разрывается связь с реальностью — с Господом, с землёй, с ремеслом, с общиной, с собственным телом, — взлетают уровни депрессии, тревожных расстройств, самоубийств, зависимостей. Южная Корея. Япония. Города Персидского залива. Крупные мегаполисы постсоветского пространства. Западное побережье США.

Это не случайность и не «побочный эффект прогресса». Это прямой результат того, что человека вынули из сети реальных связей и поместили в сеть образов. Образами нельзя напитаться. От образа нельзя получить тепло. Красный кофейный стаканчик не заменит смысл, и никакое «весеннее меню» не заменит весну.

Эта тема достаточно подробно и эффективно рассматривается в книге Пола Кингснорта Against the Machine, отрывки из которой я уже публиковал и, если будет время и желание, ещё буду публиковать. Кингснорт — бывший экологический активист, разочаровавшийся в левом движении, принявший христианство и попытавшийся честно взглянуть на то, что же, собственно, происходит с современным миром.

Его основной тезис состоит в том, что ни левый, ни правый современный дискурс не способны решить эту проблему, потому что оба они сформированы внутри той самой системы, которую он называет Машиной. Левые хотят, чтобы Машина работала справедливее, правые — чтобы она работала эффективнее и с нашим флагом на капоте. Но сама природа Машины — механизация, абстракция, отрыв от почвы, превращение всего живого в ресурс — остаётся неприкосновенной и у тех, и у других. Спор идёт лишь о том, кто будет сидеть за рулём.

Более того, Кингснорт утверждает: Запад, породивший эту Машину, в конечном счёте рухнет под её тяжестью. И это не злорадство, а беспристрастный диагноз: ни одно общество в истории не выдерживало такой плотности лжи, такого разрыва с реальностью, такого культа пустоты. Что-то должно сломаться — и уже ломается.

В качестве ответа Кингснорт предлагает стать радикальным реакционером. Формулировка намеренно провокационная, но за ней стоит очень простая мысль: реагировать — в исходном смысле слова, — отступать от того, что убивает, к тому, что даёт жизнь. Формировать реальные общины вместо воображаемых. Создавать островки традиционной моральной экономики — там, где это ещё возможно. Восстанавливать связь с землёй и с конкретными людьми, чьи имена ты знаешь, а не только бестелесные аватары. Сохранять себя — до тех пор, пока на смену этой системе ценностей не придёт нечто новое, нечто более человечное.

Он выделяет два пути такого самосохранения. Первый — физическое отдаление от центров Машины, то есть от современных мегаполисов, в сельскую местность, в малые города, в места, где ритм жизни ещё задаётся не логистикой курьеров, а сменой сезонов. О таком отъезде помышляло и помышляет множество разочаровавшихся в современном мире людей, и у этого пути есть своя правда. Второй путь — физически находиться в Машине, отвергая её внутренне. Жить в городе, но не принадлежать ему. Пользоваться его инфраструктурой, но не покупаться на его эстетику. Быть в нём странником.

В общем и целом, я согласен с автором — хотя, разумеется, прихожу к этим выводам со своей, исламской стороны, и для меня источником внутренних барьеров и внутренней устойчивости является не абстрактная «традиция», а конкретная Божественная религия, её обряды, её этика, её ритм дня и года. Чтобы сохранить себя в мире победившей шизофрении, нужно создавать барьеры между собой и им — будь то барьеры внутренние или внешние. Проявлять терпение. Укреплять настоящие человеческие отношения с тем, кто рядом. Культивировать те качества, которые даны нам через Откровение: скромность, благодарность, поминание, честность в мелочах.

И я хочу подчеркнуть: это не пустой и условный консерватизм в стиле «раньше было лучше, а сейчас всё плохо». Это не ностальгия и не эстетская поза. Это необходимость самосохранения — такая же, как необходимость дышать чистым воздухом, пить чистую воду, есть настоящую еду. Человек не создан для жизни внутри спектакля. И если этот спектакль требует от нас, чтобы мы всерьёз приняли «весеннее меню в ритме Формулы-1» как что-то, имеющее отношение к нашей жизни, — значит, лучшее, что мы можем сделать, это встать и выйти. Не из кофейни. Из логики, которая такие кофейни порождает.