Индейский маг сам также осмотрел Гарри, потом подумал и сказал:

— Я могу извлечь то, что прицепилось к мальчику. Нужно подготовить «убико» — новое хранилище. Нехорошо оставлять болтаться по свету эту филактерию.

— А что может подойти?

— Лучше всего медальон с «мор-камнем».

— «Мор-камень» — что это?

— Льентур имеет в виду морион, — пояснил дон  Аленде.— Обычно с морионом или из него индейские маги изготавливают перстни с вырезанными силуэтами умерших родственников и другие символы скорби. Существует много историй, связывающих морион и смерть: кто-то видел в чёрном минерале собственную смерть, кому-то удавалось вызывать духов умерших родственников при помощи него. Говорят, что воскрешающий камень Смерти тоже морион.

— О! Вы знакомы с английской сказкой о трёх братьях и Дарах Смерти?

— Нет, — ответил за Аленде Льентур, — он знаком с такой же нашей легендой. Видимо, сюжет единый, но пересказан по-своему. Не знал, что в Англии тоже есть своя версия. Это заставляет задуматься о её достоверности. Так вы сможете найти медальон с мор-камнем? Если хотите — я вам помогу! Я знаю, где можно купить такой!

Льентур говорил это, глядя прямо на меня, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то, от чего сердце предательски ускорило ритм.

— Я была бы вам очень признательна!

— Хотите, отправимся прямо сейчас? — Он улыбнулся, и уголки его глаз морщинками разбежались в стороны. — Думаю, донья Майя, вам понравится наш маленький городок.

Мы втроём: я, Гарри, который был рад наконец сбежать из клиники, и наш индейский доктор вышли во двор, где был припаркован какой-то шикарный двухместный ретро-автомобиль.

— Это Mercedes-Benz 540K Special Roadster 1937 года выпуска. А вы, наверное, думали, у меня тут мустанг привязан за фонарный столб, причём без седла? — рассмеялся Льентур, галантно открывая передо мной дверцу.

— Все мы рабы своих стереотипов. Если бы у вас на голове была та шикарная штука из перьев, как в кино у Гойко Митича в роли Чингачгука, то лошадь была бы более ожидаема. Хотя вы, наверное, не знаете, кто это.

— Почему же не знаю? Большой Змей! А «штука из перьев» называется роуч.

Затем он приложил руку к сердцу, поднял глаза к небу и продекламировал:

— Великий Дух и Создатель жизни, воин спешит к тебе, как стрела, выпущенная к солнцу. Прими его и позволь ему занять место у костра совета моего племени. Это Ункас, мой сын. Скажи ему — пусть терпит и просит скорой смерти, ибо все там, кроме одного — меня, Чингачгука. Последнего из могикан.

— Сейчас вы были прямо вылитый Митич!

Льентур расхохотался и запрыгнул в свой кабриолетный ретро-кар, не открывая дверцы, жестом приглашая нас с Гарри следовать его примеру. Я заметила, как ловко он помог Гарри перебраться через борт машины, а потом протянул руку мне, крепко поддерживая, пока я устраивалась на заднем сиденье.

Через пятнадцать минут мы уже входили в небольшой, но очень интересный ювелирный магазин, где классические украшения продавались наравне с этническими индейскими. Льентур явно был здесь своим человеком — хозяин тепло его приветствовал и, едва услышав о нашей нужде, исчез в подсобке.

— Донья Майя, — тихо сказал Льентур, пока мы ждали, — посмотрите на эти работы. Видите, как мастер сочетает традиционные мотивы с современными техниками? — Он указал на витрину с серебряными украшениями. — Этот кулон изображает кондора — символ свободы духа. А вот это — древо жизни мапуче.

Его близость ощущалась физически — тепло тела, лёгкий аромат сандала и чего-то дикого, степного. Когда он наклонился, показывая украшения, его волосы почти коснулись моего плеча.

Хозяин вернулся с гладким серебряным медальоном, на крышке которого были закреплены три чёрных мориона. Камни поглощали свет, создавая иллюзию бездонной глубины.

— Это работа моего деда, — пояснил хозяин. — Он делал такие медальоны для шаманов нашего племени. Морионы добыты в священных пещерах Анд.

Стоил медальон вполне разумные деньги, и я его купила, не торгуясь. Когда мы вышли на улицу, Льентур спросил, куда нас отвезти, и я назвала адрес отеля.

— Вообще-то, — сказал он, заводя машину, — по дороге есть одно место, которое стоит увидеть. Если вы не против небольшого крюка?

Мы проехали по узким улочкам к окраине города, где на холме стояла небольшая часовня, построенная в колониальном стиле. Отсюда открывался вид на весь город и океан за ним.

— Здесь венчались мои родители, — тихо сказал Льентур, помогая мне выйти из машины. — А потом дедушка и бабушка. И их родители тоже.

Он говорил это, глядя не на часовню, а на меня, и в его взгляде было что-то такое, от чего внутри всё замирало.

Гарри с любопытством рассматривал старинные надгробия на небольшом кладбище рядом с часовней, а мы стояли, молча глядя на закатное небо, окрашенное в оттенки розового и золотого.

— Большое спасибо вам, Льентур. А у вас, кстати, есть фамилия? А то я всё к вам по имени обращаюсь, мне неудобно как-то...

— Есть — Ливьен, на вашем языке означает «утро» или «утренний». Но зовите меня по имени, для меня удобнее так! — Он задержал мой взгляд чуть дольше обычного. — Жду вас завтра в восемь утра, проведём некоторые ритуалы, а затем переместим сущность в медальон. И будешь ты, парень, свободен от всего чужого! — добавил он и ободряюще хлопнул Гарри, который изрядно переживал из-за всего этого, по плечу.

На следующее утро, когда мы появились в клинике, Льентур забрал у меня Гарри. Он присел перед мальчиком на корточки, положил руки ему на плечи и спокойно, серьёзно сказал:

— Гарри, сынок, я знаю, что ты боишься. Это нормально. Но поверь мне — через несколько часов ты почувствуешь себя совсем по-другому. Легче. Свободнее. Как будто сбросишь тяжёлый рюкзак, который долго тащил на спине.

Гарри кивнул, и я увидела, как страх в его глазах сменился доверием.

— А тебе, донья Майя, — добавил Льентур мягко, — велю не торчать тут, как кактус, а пойти прогуляться и вернуться через пять часов, не раньше. Попробуйте местную кухню. В кондитерской на площади Армада делают лучший альфахор в городе. Скажете, что от доктора Льентура — вам дадут самый свежий.

Я отправилась изучать достопримечательности Мар-дель-Плата, стараясь отвлечься от тревожных мыслей о Гарри. Город оказался удивительно уютным, несмотря на зимнюю погоду. Океанский воздух был свежим и солёным, чайки кружили над пенными волнами, а немногочисленные прохожие кутались в яркие пончо и шарфы.

Альфахор действительно оказался божественным — нежные бисквитные коржи с dulce de leche и кокосовой стружкой просто таяли во рту. Потом я не выдержала и вернулась в больницу раньше времени.

— Всё уже закончилось, — улыбнулся Льентур, когда я заглянула в кабинет. — И прошло даже лучше, чем я ожидал.

Гарри мирно спал на кушетке, и лицо его казалось более спокойным, чем я когда-либо видела.

— Вот и всё, — сказал индеец, подавая мне медальон. — Здесь теперь та сущность, что была у Гарри в голове. Вам решать, что с ней делать.

— Спасибо вам огромное! Я хотела бы как-то вас отблагодарить — что я могу сделать для вас?

— Когда вы собираетесь возвращаться в Англию?

— Двадцатого августа Гарри отправится в Кастелобрушу, и я думала вернуться домой.

Льентур подошёл к окну, постоял молча, глядя на океан, потом обернулся ко мне. В его глазах была какая-то решимость.

— Я хотел бы показать вам с Гарри немного мою страну, просто как друг. — В его голосе прозвучали нотки, которые заставили меня внимательнее на него посмотреть. — Я уже сказал Оскару, что меня некоторое время не будет, так что дело за вами. Соглашайтесь! Аргентина — удивительная страна, и я знаю места, которые не увидит ни один турист.

Конечно, отказаться было никак нельзя, да и зачем? Мы и так собирались с Гарри попутешествовать по Аргентине, а со своим индейцем всяко лучше!

Когда Гарри проснулся, первое, что он сказал: «Тётя Майя, у меня больше не болит голова!» А потом оказалось, что он теперь прекрасно видит без очков! Это был приятный дополнительный бонус!

— Как будто туман рассеялся, — удивлённо сказал он, моргая и оглядываясь. — И цвета стали такими яркими!

Я рассказала ему о предложении Льентура, и он с радостью согласился. За эти дни Гарри привязался к индейскому доктору — наверное, впервые в жизни встретил взрослого мужчину, который относился к нему с искренней добротой, без жалости или снисходительности.

Перед выездом из отеля мы познакомили нашего индейского друга с Тирли. Он очень удивился, увидев домовушку — у них в Аргентине совсем таких существ не было.

— Удивительно! — воскликнул он, рассматривая Тирли с нескрываемым любопытством. — У нас есть духи домашнего очага, но они невидимы. А вы, синьора Тирли, такая... материальная!

Тирли захихикала от удовольствия — видимо, льстивые слова действовали на неё не хуже, чем на людей.

У Льентура была с собой целая сумка порт-ключей, и я наугад вытянула первый, переместивший всех к водопадам Игуасу.

То, что предстало перед нами, невозможно было описать словами. Игуасу — это не просто водопад, это целая система из 275 каскадов, растянувшихся на три километра. Грохот воды оглушал, брызги создавали в воздухе множество радуг, а влажный воздух был насыщен отрицательными ионами, от которых кружилась голова.

— Инки называли это место «Большая вода», — рассказывал Льентур, ведя нас по тропинке. — По легенде, здесь жила прекрасная дочь вождя по имени Наипи. Бог-змей Бои хотел жениться на ней, но она сбежала со своим возлюбленным на каноэ по реке. Разгневанный Бои расколол землю, создав водопад, чтобы влюблённые не смогли уплыть.

Мы бродили среди тропической зелени, где порхали бабочки размером с блюдце — ярко-синие морфо, переливающиеся всеми оттенками сапфира. Гарри был в восторге, пытаясь их сфотографировать, а я не могла отвести глаз от Льентура. Он знал здесь каждую тропинку, каждое растение, рассказывал легенды и мифы так живо, что прошлое словно оживало.

— А вон там, — указал он на остров посреди реки, — живут гигантские выдры. Они почти исчезли, но здесь их ещё можно встретить.

Мы заплывали на лодке прямо под водопад — это было как пройти сквозь жидкую стену. Вода обрушивалась с такой силой, что дышать было трудно, но ощущения были невероятными. Гарри визжал от восторга, а я чувствовала, как смывается вся усталость и тревоги последних дней.

Потом переехали на чудном поезде на бразильскую сторону водопадов. Оттуда открывался панорамный вид на всю систему Игуасу — впечатляющее зрелище, от которого захватывало дух.

— Элеонора Рузвельт, увидев Игуасу, воскликнула: «Бедная Ниагара!» — рассказал Льентур. — И она была права. Это одно из семи природных чудес света.

Мы пробыли там до ночи, а затем разложили припасённую доктором палатку с чарами незримого расширения. Снаружи она выглядела как традиционный индейский вигвам из выделанных шкур с нарисованными символами, а внутри напоминала комфортабельные апартаменты с кухней, спальнями и даже ванной комнатой.

— Семейная реликвия, — пояснил Льентур, увидев мой удивлённый взгляд. — Прадедушка был великим шаманом. Он создал эту палатку для дальних путешествий по духовным местам.

Тирли быстро соорудила нам ужин из припасов, которые чудесным образом оказались в кухонных шкафчиках, а мужчины развели снаружи костёр. Мы сидели у огня, слушали ночные звуки джунглей и рассказы Льентура.

— У нашего народа есть легенда о Великом Духе, который создал мир из слов, — говорил он, глядя в пламя. — Каждое слово становилось частью природы. Слово «вода» превратилось в реки и океаны, «огонь» — в солнце и молнии, «земля» — в горы и равнины...

Гарри слушал, затаив дыхание. За эти дни я видела, как он меняется — становится более открытым, уверенным в себе. Исчезла та настороженность, с которой он смотрел на мир. Освобождение от чужой души действительно изменило его.

— Тётя Майя, — тихо сказал он, когда мы укладывались спать, — я никогда не был так счастлив. Спасибо, что взяли меня с собой.

Сердце сжалось от нежности. Этот мальчик становился мне всё ближе и дороже.

— И я счастлива, что мы вместе, — прошептала я, целуя его в лоб. — Спи, завтра увидим ещё много интересного.

Свернув всё хозяйство утром после завтрака, теперь уже Гарри достал из волшебной сумки Льентура порт-ключ, который отправил нас к леднику Перито-Морено в национальный парк Лос-Гласьярес.

Контраст с тропическими джунглями был разительным. Здесь царил мир льда и камня, суровый и величественный. Ледник возвышался стеной высотой в семьдесят метров, его поверхность переливалась всеми оттенками синего — от нежно-голубого до глубокого сапфирового.

— Ему более тридцати тысяч лет, — рассказывал Льентур, кутая нас в тёплые пончо из шерсти альпака. — Это один из немногих ледников в мире, который до сих пор растёт, а не тает.

Было довольно прохладно, но снаряжение у нашего друга оказалось отличным — утеплённые мокасины из кожи гуанако с меховой подкладкой грели лучше любых современных ботинок.

Мы стояли на смотровой площадке, завороженные зрелищем. Время от времени от ледника с громовым треском откалывались куски размером с многоэтажный дом и с всплеском падали в озеро. Звук этот отражался от окружающих гор и прокатывался эхом по долине.

— В таких местах особенно чувствуешь, какая ты букашка по сравнению с силой природы, — прошептала я.

Гарри стоял рядом, широко раскрыв глаза от восхищения. Он больше не боялся громких звуков, как раньше — ещё одно изменение после освобождения от хоркрукса.

— Льентур, а ты часто сюда приезжаешь? — спросил он.

— Несколько раз в год, — ответил индеец. — Здесь хорошо думается. Ледник помнит времена, когда мир был совсем другим. Он учит терпению и мудрости.

В последующие дни мы посетили ещё множество удивительных мест. Талампайа поразила марсианскими пейзажами — красные скалы причудливых форм, созданные ветром и временем. Здесь когда-то жили динозавры, и Льентур показал нам окаменелые следы, которым миллионы лет.

В самом южном городе мира — Ушуайе — мы прогулялись по набережной пролива Бигль, названного в честь корабля Дарвина. Город был крошечным, но уютным, окружённым заснеженными горами и чёрными водами пролива.

— Здесь заканчивается мир, — сказал Льентур, указывая на юг. — Дальше только Антарктида.

Долина реки Лас-Кончас ошеломила разнообразием ландшафтов. Каньон Глотка Дьявола действительно напоминал огромную пасть, панорамная площадка Три креста открывала виды на бескрайние просторы, а скалы с поэтичными названиями — Жаба, Монах, Дом попугаев — были созданы эрозией за тысячелетия.

Но больше всего поразили Las Salinas Grandes — один из крупнейших солончаков в мире. Это было как попасть в другое измерение. Белоснежная поверхность соли простиралась до горизонта, создавая оптические иллюзии. Небо отражалось в солёной корке, стирая границы между землёй и воздухом.

— Здесь добывают розовую соль, — объяснил Льентур, зачерпнув горсть кристаллов. — Фламинго питаются рачками, которые живут в солёных озёрах, и от этого становятся розовыми. А соль впитывает этот цвет.

Гарри бегал по солончаку, оставляя следы на хрустящей поверхности, смеялся и кружился. Я не могла нарадоваться — этот счастливый, свободный ребёнок так отличался от запуганного мальчика, которого я забрала от Дурслей.

— Он стал совсем другим, — тихо сказал Льентур, подойдя ко мне. — Не только внешне. Энергетика изменилась полностью.

— Я тоже это чувствую. Как будто он наконец стал самим собой.

— А ты? — Льентур внимательно посмотрел на меня. — Ты тоже изменилась с тех пор, как мы встретились.

— Правда? В чём?

— Ты стала... мягче. Живее. Когда я впервые увидел тебя в клинике, ты была как сжатая пружина. А сейчас... сейчас ты расцветаешь.

Его слова заставили что-то тепло разлиться в груди. Льентур был прав — я действительно чувствовала себя по-другому. Более спокойной, более цельной.

Из солончака мы переместились в ущелье Умауака, где встретили рассвет среди семицветных гор. Это было поистине волшебное зрелище — горы переливались всеми оттенками радуги: красным, оранжевым, жёлтым, зелёным, синим, фиолетовым. По легенде мапуче, это следы борьбы духов земли и неба за власть над миром.

Мы устроили пикник на склоне, наблюдая, как солнце медленно поднимается над горизонтом, окрашивая скалы в фантастические цвета. Льентур принёс традиционный чай мате в тыкве-калебасе с серебряной трубочкой-бомбильей.

— Мате пьют только с друзьями, — объяснил он. — Это священный ритуал. Тот, кто заваривает, первым пробует чай и передаёт следующему. Калебасу передают по кругу, и каждый должен выпить до конца, прежде чем вернуть.

Горький травяной вкус сначала показался странным, но потом я почувствовала прилив бодрости и ясности мысли.

— Хороший мате может заменить завтрак, — улыбнулся Льентур. — Он даёт силу и соединяет сердца людей, которые его пьют.

Гарри морщился от горечи, но мужественно допивал свою порцию. Я видела, как важно ему было участвовать в этом ритуале на равных со взрослыми.

Закат в ущелье был ещё более впечатляющим, чем рассвет. Горы медленно меняли цвета, переходя от золотого к красному, потом к фиолетовому и наконец к глубокому синему. Звёзды в высокогорье сияли с такой яркостью, что казалось, до них можно дотянуться рукой.

Затем Льентур переместил нас в Арауканию — административную область в центральной части Чили, где располагались 32 индейские коммуны. Это была его родина, земля мапуче, и он преобразился здесь — стал более уверенным, гордым, наполненным какой-то древней силой.

— Мапуче значит «люди земли», — рассказывал он, ведя нас по тропинке между араукариями — огромными хвойными деревьями с зонтичными кронами. — Мы единственный народ, которого не смогли покорить ни инки, ни испанцы. Семьсот лет мы воевали за свою свободу.

В местечке под названием Кольипульи он отвёл Гарри к мастеру Лонкимая — древнему индейцу с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дерева. Мастер всего его ощупал, послушал, о чём-то долго с ним разговаривал наедине на языке мапуче. Потом напоил каким-то специальным чаем, после чего они вместе ушли в лес.

Я волновалась, но Льентур успокаивал:

— Лонкимая — величайший мастер нашего времени. Он чувствует душу дерева и может найти для каждого человека единственную, предназначенную ему палочку. Твой мальчик в надёжных руках.

Вернулись они через три часа. Гарри светился от счастья, а в руках старика была заготовка будущей палочки — кусок чёрного дерева с серебряными прожилками.

— Древесина араукарии из Bosques Petrificados, Окаменелого леса, — объяснил мастер на ломаном английском. — Те деревья помнят ещё время, когда магии в этом мире было много, а волшебников ещё не было. А сердцевина — шерсть и хвостовой шип патагонского нунды.

Всю ночь Лонкимая работал над палочкой, что-то напевая на своём языке, окуривая заготовку дымом священных трав. Утром он торжественно вручил Гарри готовую палочку.

— Возьми и попробуй её!

Гарри взял в руки палочку из чёрного дерева с серебряными прожилками и взмахнул. Из неё во все стороны разлетелись красивые разноцветные искры, а в воздухе повис аромат горных цветов.

— Что ты чувствуешь? — спросил Лонкимая.

— Она как будто продолжение моей руки! Вот я сейчас её держу, и мне кажется — как я раньше не замечал, что мне её не хватает!

— Она твоя, сынок! Пусть твоё колдовство будет сильным и несёт пользу людям!

В тот вечер мы сидели у костра рядом с палаткой. Гарри уже спал, утомлённый впечатлениями дня. Льентур и я остались вдвоём под звёздным небом Араукании.

— Спасибо большое тебе за такое незабываемое путешествие! — сказала я. — Я хотела отблагодарить тебя за помощь Гарри, а получилось всё наоборот!

— Майя, — сказал Льентур, и в его голосе появились такие нотки, от которых что-то сладко сжалось в груди. Он взял мои руки в свои и стал поглаживать мои ладони большими пальцами, отчего у меня по спине побежали мурашки. — Ты же понимаешь, что я не просто так показывал тебе чудеса моей родины. Я надеялся, что тебе здесь понравится и ты, возможно, захочешь остаться. Неужели тебе совсем не понравилась Аргентина? А я? Я тоже тебе совсем не нравлюсь?

Его глаза в свете костра казались бездонными, а в голосе звучала такая уязвимость, что сердце сжалось.

— Нет! Мне всё очень понравилось! И ты мне тоже нравишься, но я никак не могу остаться сейчас! Есть сложные обстоятельства, которые обязывают меня быть в Англии!

— Хорошо, но это же не навсегда? — Его руки крепче сжали мои. — Я всю свою жизнь был один и вдруг встретил тебя, и как искра зажглась в моём сердце. Когда ты смеёшься — мне хочется завоевать для тебя весь мир. Когда ты грустишь — я готов сражаться с любыми драконами, только бы увидеть твою улыбку. Могу я хотя бы надеяться на то, что мы будем ещё видеться?

— Я не знаю. Я собираюсь навещать иногда Гарри в Кастелобрушу, это значительно ближе к тебе, чем Англия. Я могу сообщать как-то, когда буду там.

— Я что-нибудь придумаю! — Он притянул меня ближе, наши лица оказались совсем рядом. — А сейчас я хотел тебя просить... Майя, можно я тебя поцелую? Ты уедешь, и у меня хотя бы останется память о тебе!

Я молча кивнула, и он притянул меня к себе, обнял и накрыл мои губы своими — сначала нежно, осторожно, словно боясь спугнуть. Его губы были тёплыми и удивительно мягкими. Он целовал меня медленно, смакуя каждое мгновение, лаская губы языком и чуть прикусывая зубами. Когда я тихо застонала, он углубил поцелуй, прося пустить его дальше.

Мурашки бегали у меня повсюду, слегка кружилась голова, накатывало состояние какой-то сладкой истомы. Губы предательски раскрылись, впуская дарящий наслаждение язык Льентура. Он исследовал мой рот медленно, почти благоговейно, словно боялся причинить боль. Его руки скользнули в мои волосы, пальцы запутались в прядях.

Каким-то образом я уже оказалась лежащей на его пончо, а молния на моей походной кофточке была расстёгнута. Под ней была только обнажённая грудь — я собиралась ложиться спать.

Льентур застонал мне в губы, не прерывая поцелуй, навалившись сверху всем телом, и я почувствовала, насколько он возбуждён. Его рука медленно скользнула по моей коже, оставляя огненный след, поднялась к груди...

Но тут громко треснула ветка в костре и разбудила в палатке Гарри, который, заметив, что меня нет, испуганно позвал:

— Тётя Майя? Вы где? Майя?

Пришлось спешно застёгиваться и приводить себя в порядок, сочувственно глядя на моего индейского поклонника.

***

— Моё вчерашнее поведение было непростительно, — сказал мне утром мой индейский друг, не встречаясь со мной глазами. — Я воспользовался твоей неопытностью и непониманием происходящего и чуть было не лишил тебя девственности посреди Патагонии. Если ты не захочешь со мной больше общаться — я пойму и приму это как наказание.

— Девственности? А откуда ты знаешь, что я девственница? — «Да ну? Реально?!»

— Прости, ты спала, а я провёл стандартную диагностику — хотел посмотреть, нет ли у тебя каких-то проблем со здоровьем, и увидел... — тут мой краснокожий друг покраснел, насколько это возможно для индейца, — я не должен был смотреть. Но это было так удивительно! Ты такая смелая и решительная снаружи и такая нежная внутри. Кто-то в Англии заберёт тебя! Я знаю!

— Послушай, Льентур! Мне вчера всё понравилось! Твой поцелуй был просто божественен! Не казни себя, я не собираюсь тебя ни за что наказывать! А что будет дальше — я не знаю. Пусть всё идёт, как идёт! Доверимся судьбе! Если нам суждено быть вместе — мы будем!

— Дай руку, — сказал Льентур, снимая с себя один из двух широких серебряных браслетов, инкрустированных бирюзой, что он носил вместе, и надевая его на меня. — Это не просто браслет, это парный артефакт. Пообещай, что, если тебе понадобится помощь, ты позовёшь меня! Для этого нужно нажать на самый большой камень и удерживать его несколько секунд, чтобы сигнал успел пройти через большое расстояние, что будет нас разделять. И я пойму, где ты, и что ты в беде. И я приду!

— Спасибо тебе, Большой Змей! Мы пришлём тебе много колдофото, которые наснимали в этом путешествии!