Пишу этот фанфик чисто для того, чтобы немного отдохнуть и отойти от всей рутины, которые происходят в моей жизни.
О «Марвел Сингулярности» не забыл, просто в данный момент нету вдохновения писать проду. Но я продолжу его, как только всё наладится.

Глава 1

Дождь яростно барабанил по лобовому стеклу. Дворники "Мерседеса" с усилием скользили по мокрому стеклу, оставляя за собой мутные следы. Но даже при этом видимость на пустынном ночном шоссе оставалась практически нулевой.

Я вел машину медленно, держа обе руки на руле в идеальной позиции. Привычка контролировать все до мелочей не отпускала меня даже спустя три года после того, как я навсегда повесил перчатки на гвоздь.

В груди, чуть левее сердца, знакомо и мерзко тянуло. Словно тугой кожаный ремень стягивал легкие, не давая сделать полноценный вдох. Дилатационная кардиомиопатия – красивое, почти благородное название для диагноза, который перечеркнул мою жизнь в тридцать три года. Врачи лучшей клиники тогда говорили осторожно, подбирая мягкие слова, но суть сводилась к простому, годы беспощадных сгонок веса, тонны выпитого мочегонного перед взвешиваниями, удары по корпусу и жизнь на пределе человеческих возможностей превратили мое сердце в изношенный, растянутый мешок.

Я не стал тогда устраивать драму. Не ушел в запой, не начал жалеть себя перед камерами на ток-шоу. Это было не в моем стиле, да и в спорте высших достижений ты либо принимаешь правила игры, либо не выходишь в клетку. Я взял пояс чемпиона, защитил его четыре раза, заработал достаточно, чтобы не думать о деньгах, и ушел, когда тело сказало: «Хватит».

Своей семьи я создать так и не успел – в моей прежней жизни просто не было места ни для кого, кроме тренеров, спарринг-партнеров и собственного расписания. Но оставаться пустой оболочкой, прожигающей накопленное, я не собирался. Все эти три года я вкладывался в детские спортивные интернаты, оплачивал операции ребятам из малоимущих семей, вытаскивал пацанов с улицы в залы. Сегодняшний благотворительный вечер в пользу реабилитационного центра прошел отлично – мы собрали больше тридцати миллионов. Я пожал десятки рук, выслушал тонны фальшивых и искренних благодарностей и просто хотел добраться до своего загородного дома, выпить горячего чая и лечь спать.

Очередной приступ накатил без предупреждения.

Не было никакой острой боли, никакого резкого удара. Просто свет фар на мгновение расплылся, превратившись в два размазанных желтых пятна. Воздух в салоне внезапно стал густым, как свинец. Я попытался нажать на педаль тормоза, но правая нога отозвалась лишь ватной, чужой тяжестью. Сердце внутри сбилось с ритма, пропустило один удар, второй, а затем затрепетало беспомощной, мелкой дрожью.

— Твою мать… — успел выдохнуть я.

Пальцы разжались. Темнота ударила в глаза изнутри черепа еще до того, как тяжелый внедорожник повело на скользкой обочине. Последним, что зафиксировало мое угасающее сознание, был оглушительный скрежет сминаемого металла, сухой треск выбитого стекла и тяжелый, переворачивающий мир удар.

А затем наступила тишина.

Здесь не было ни звуков, ни запахов, ни верха, ни низа.

Я открыл глаза – или мне просто показалось, что я это сделал. Вокруг расстилалась абсолютная, плотная, осязаемая темнота. Она не была похожа на обычную ночную мглу; это было отсутствие самого понятия света.

Я попытался пошевелить рукой и замер. Ощущение собственного тела было до безумия странным. Я чувствовал привычные габариты, свои девяносто три килограмма сухой массы, ширину плеч, длину конечностей. Но при этом мышцы не напрягались, суставы не хрустели, а под ногами не было твердой опоры. Я словно висел в невесомости, но гравитация внутри меня продолжала существовать.

Я посмотрел вниз, на свои руки.

Вместо кожи, покрытой старыми шрамами от рассечений и сбитыми костяшками, я увидел нечто пугающее. Мои руки состояли из той же самой темноты, что и пространство вокруг, но более густой, смоляной. От кончиков пальцев тонкими, едва заметными струйками отслаивался черный, клубящийся туман. Я был человеком, сотканным из черной материи, силуэтом без лица и деталей.

«Значит, авария, – хладнокровно подумал я, заставляя себя сохранять спокойствие. Годы в октагоне и воспитание моего деда приучили меня не паниковать, когда ситуация выходит из-под контроля. Паника забирает кислород и убивает быстрее, чем пропущенный хай-кик. — Я либо на операционном столе в глубокой коме, либо наглухо разбился и сейчас торчу в каком-то чистилище».

Сердце не билось. Да и боли не было. Но сознание оставалось кристально чистым.

Самым страшным в этом месте было отсутствие каких-либо звуков. Тишина давила на виски, пытаясь растворить мысли, превратить их в такой же бесформенный ничтожный шум. Я понимал, если я просто останусь стоять здесь, неподвижно зависнув в этой пустоте, я исчезну. Мое «я», закаленное за тридцать шесть лет тяжелого труда, побед, поражений и простых человеческих принципов, просто испарится.

— Меня зовут Александр Новиков, — произнес я вслух.

Голос прозвучал глухо, без малейшего эха, словно звук мгновенно поглотила окружающая смола. Но сам факт того, что я мог говорить, придал мне сил.

Я сделал шаг вперед. Невидимая поверхность под ногами держала меня, хотя под ней ничего не было.

— Мне тридцать шесть лет. Я родился в Новосибирске. Мой первый тренер – Михалыч, зал «Динамо» на окраине.

Я пошел вперед, размеренно, шаг за шагом, отмеряя дистанцию в этой темной бесконечности. Чтобы не сойти с ума, я начал перебирать свою жизнь, цепляясь за каждый образ, за каждую деталь, как за спасательный трос.

Я вспоминал запах старых кожаных матов, пропитанных потом поколений мальчишек. Вспоминал вкус соленой крови на губах после первого серьезного боя по любителям, когда мне сломали нос во втором раунде, а я все равно пошел вперед и уронил соперника встречным кроссом. Вспоминал гул двадцатитысячной арены в Лас-Вегасе, когда мне на талию впервые надевали чемпионский пояс. Вспоминал глаза матери того пацана из детдома, которому мы оплатили операцию на позвоночнике в Германии, как она ничего не говорила, а просто держала меня за руку и плакала.

Я никогда не был святым. На ринге я был жестким, даже злым ублюдком, готовым ломать кости ради победы. Но вне клетки я всегда помнил, сила дана не для того, чтобы жрать слабых. Если тебе протянули руку – ответь вдвойне. Если можешь защитить – встань впереди. Это не философия из пацанских цитатников, это просто мой внутренний костяк, без которого мужчина превращается в кусок ненужной требухи.

Я шел вперед. Время здесь для меня потеряло всякий смысл. Я даже потерял счет времени и не понимал, сколько прошло. Прошли ли часы? Дни? Годы? Черное тело двигалось без усталости, но мысли держали меня на плаву. Я не растворялся. Моя внутренняя сила, мой стержень оставалось непоколебимой.

И вдруг впереди что-то изменилось.

В этой бесконечной черной пустыне замерцала крошечная точка. Едва заметный, тусклый отблеск, похожий на свет угасающего светлячка.

Я не раздумывал. Сорвавшись с места, я побежал. Движения в этом пространстве были странными – тело слушалось идеально, без малейшей одышки, без ноющей боли в коленях и без аритмии, терзавшей меня последние годы. Я летел вперед, рассекая клубящуюся тьму, и свет приближался.

Добравшись до источника, я затормозил.

Прямо посреди пустоты, на уровне моей груди, парили обломки. Это был стеклянный или хрустальный шар, разбитый на десятки неровных, острых фрагментов. Он больше не был единым целым – трещины раскололи его изнутри, и теперь осколки медленно дрейфовали относительно друг друга, удерживаемые невидимым полем. От них исходило бледное, теплое золотистое свечение, но свет этот был неровным, пульсирующим, словно агонизирующее пламя.

Самый крупный осколок размером с два моих кулака висел в центре. В его гранях отражались какие-то смутные, движущиеся тени, слышался еле различимый шепот – сотни голосов, молящих о помощи, кричащих от ужаса и боли.

Я замер, разглядывая эту конструкцию. Что это? Мой умирающий мозг рисует последние галлюцинации? Или здесь скрыт выход из этой душной могилы?

«Кто не рискует – тот не выигрывает чемпионских поясов», — мелькнула привычная мысль.

Я протянул свою черную, дымящуюся руку и сомкнул пальцы на самом крупном сияющем осколке.

Боль пришла мгновенно.

Это не было похоже на боль, которую я испытывал в последние годы жизни, и не походило на боль от получения ударов. Это было ощущение, будто мне в черепную коробку залили ведро расплавленного свинца, одновременно выжигая каждую нервную клетку. Мой чернильный силуэт забился в конвульсиях. Череп готов был разорваться на тысячи кусков.

Но я привык к боли.

Боль сопровождала меня всю жизнь – на многочасовых спаррингах, на операционных столах, когда мне без нормального наркоза вправляли выбитые плечи, в кардиоцентре, когда дыхание перекрывало спазмом. Я сцепил зубы так, что невидимая челюсть заскрипела, зафиксировал ноги и мысленно пошел сквозь эту агонию, отказываясь отступать и разжимать пальцы. Я давил эту боль волей, как давил соперников у сетки, не позволяя чужому огню выжечь мой разум.

И тогда чужой мир прорвался внутрь или я провалился в него.

Это были не мои воспоминания. Они хлынули лавиной, яркие, хаотичные, пропитанные едким страхом, стыдом и грязью.

Я увидел двадцатипятилетнего парня по имени Роберт Рейнольдс.

Грязная комната на окраине захолустного городка, задернутые шторы, сквозь которые пробивался пыльный солнечный свет. В воздухе стояла вонь немытого тела, дешевого табака и жженой синтетики. Роберт сидел на полу, обхватив колени дрожащими руками. Его била крупная, мелкая дрожь – жестокая, беспощадная ломка наркомана со стажем. Худой, бледный, с запавшими глазами и синяками под ними, он выглядел жалким.

Я чувствовал то же, что чувствовал он в тот момент.

Его разум был похож на разоренное осиное гнездо. Шизофрения шептала ему сотнями чужих, насмешливых голосов из углов комнаты. Агорафобия приковывала его к этому полу – сама мысль выйти за порог, оказаться на открытой улице под взглядами прохожих вызывала удушающий приступ панической атаки. Горло сжималось, в глазах темнело, а сердце готово было пробить ребра. Он тонул в глубокой и вязкой депрессии, не видя ни малейшего смысла в своем существовании.

Но под всей этой грязью, под слоями болезни и зависимости, билось нечто другое.

Роберт отчаянно, до слез и до безумия хотел быть хорошим. В его больной голове жила почти детская, наивная мечта – быть символом надежды. Быть тем, кто придет на помощь, когда весь мир рушится. Он жаждал признания, жаждал, чтобы его полюбили, чтобы кто-то сильный подошел, положил руку на плечо и сказал: «Ты молодец, Боб. Ты справился». Он хотел защищать слабых именно потому, что сам был слабее всех на свете.

Калейдоскоп воспоминаний крутанулся быстрее.

Я увидел душную, пропитанную влагой и запахом пряностей Малайзию. Ночные улицы, неоновые вывески, туманные джунгли на горизонте. Боб искал там спасения, искал новую дозу или просветление – сам он толком не понимал, зачем прилетел на другой конец света. Там, в злачных трущобах, на него вышли люди в строгих костюмах.

Они говорили правильные и хорошо подобранные слова. Они обещали исцелить его. Обещали сделать его сильным, великим, и избавить его от голосов в голове и страха перед открытым небом. Они назвали это проектом «Часовой».

Боб пошел за ними, как слепой и доверчивый котенок.

Подземный комплекс, залитый мертвенно-белым светом ламп. Запах хлорки и дезинфицирующих смесей. Камеры из бронестекла.

И тогда он увидел других подопытных. Крепкие мужчины, кто-то из них был наемниками, хватало и бродяг и военных. Им вводили сыворотку – сияющую золотистую жидкость, нестабильную и опасную. Я видел, как они умирали. Один за другим. Их тела не выдерживали колоссальной энергии, а сосуды лопались, кожа обугливалась за секунды, а кости превращались в серую пыль прямо внутри разорванных мышц. Ужас, предсмертные хрипы и суета людей в защитных костюмах.

А затем наступила очередь Боба.

Его привязали к операционному столу стальными ремнями. Когда игла вошла в вену, я почувствовал эту трансформацию так, словно пережил ее сам.

Это не было химической реакцией. В тело Роберта хлынула мощь "миллиона взрывающихся солнц".

Его атомы начали распадаться и собираться заново в непрерывном, микросекундном цикле термоядерного распада. Любой другой человек сгорел бы дотла в первую же тысячную долю секунды как другие испытуемые. Но сломанный и деформированный разум Боба, его искаженная психика и отчаянная жажда выжить каким-то невероятным образом замкнули эту энергию внутри. Его тело не сгорело, нет оно адаптировалось, перестроилось, став живым проводником для бесконечной космической мощи.

Я видел через стекло лица ученых. Их холодный профессионализм сменился жадным, почти религиозным экстазом. Они кричали, радовались и тыкали пальцами в приборы, шкалы которых зашкаливали. Они создали своего "бога".

Но созданный ими "бог" оказался нестабилен.

Следующее воспоминание ударило новой волной паники. Полигон глубоко под землей. Испытания пределов сил Часового.

Боб парил в воздухе, окутанный ослепительным золотым ореолом. От него исходили волны жара, от которых трескался базальт под ногами. Ученые через динамики требовали от него большего – поднять мощность, сфокусировать луч, разрушить очередную сверхпрочную мишень. Требовали того к чему Боб был еще не готов.

Он старался. Он отчаянно хотел угодить им, заслужить их похвалу. Но страх разочаровать их снова сжал его горло. Голоса в голове взвыли с новой силой, и контроль сорвался.

Мощная волна энергии выплеснулась не направленным лучом, а всесокрушающей радиальной волной.

За долю секунды защитные экраны командного пункта испарились. Толстые плиты из обедненного урана потекли, как масло на сковороде. Семеро ведущих ученых даже не успели закричать, их тела просто аннигилировали, обратившись в пепел.

Боб тяжело рухнул на колени среди расплавленного камня. Он смотрел на свои руки, объятые золотом, и выл от нечеловеческого ужаса перед тем, что он сотворил. Он не хотел убивать и становиться убийцей. Нет, он хотел быть героем. Величайшим героем земли. Он хотел спасать жизни, а не отнимать их.

И в этот момент абсолютного отчаяния, расколовшего его и без того больную психику пополам, тьма внутри него обрела форму.

Из глубин его подсознания поднялась вторая личность. Сущность, сотканная из первобытной злобы, разрушения и всех тех подавленных кошмаров, которые Боб прятал сам от себя.

Мрак.

Они встретились лицом к лицу лишь однажды – в чертогах разума испуганного мальчишки. Чудовищная тень с горящими белыми глазами, обещающая утопить весь мир в крови и хаосе. С тех пор Роберт Рейнольдс жил в нескончаемом аду. Колоссальное чувство вины за погибших людей сжигало его днем, а по ночам он задыхался от леденящего ужаса перед Мраком, зная, что рано или поздно чудовище вырвется наружу и уничтожит всё, что Боб поклялся защищать.

Видение оборвалось с резким, металлическим щелчком.

Я тяжело выдохнул и покачнулся. Пальцы разжались, и осколок стекла медленно отплыл в сторону, продолжая тускло пульсировать в бесконечной черной пустоте.

Я стоял, глядя на свои дымящиеся смоляные ладони, и пазл в моей голове с грохотом встал на место.

Я никогда не был ярым фанатом комиксов, но в моем окружении хватало парней, которые читали графические романы и смотрели все блокбастеры подряд. Историю про Часового и его темное альтер-эго я слышал мельком, кто-то из спарринг-партнеров в зале в шутку сравнивал безумные силовые показатели супергероев.

Тогда я и узнал о нем.

Роберт Рейнольдс. Золотой страж. Сила миллиона взрывающихся солнц. И Мрак – его кошмар, безжалостный разрушитель, живущий на обратной стороне этой силы.

Я находился внутри подсознания Боба. В самой глубокой, темной его части. А тело, сотканное из клубящейся тьмы… эта пустота вокруг…

«Я и есть Мрак, – эта мысль прозвучала в тишине на удивление спокойно и четко. — Каким-то хером после той аварии моя душа не сдохла окончательно, а провалилась сюда. И заняла место чудовища».

Я замер, напрягая каждую крупицу своего внимания.

По канонам жанра сейчас должно было начаться самое худшее. Я ждал, что древняя, хтоническая злоба Мрака, дремавшая в этих глубинах, проснется в ответ на мое осознание. Ждал, что чужое садистское эго набросится на меня, пытаясь сожрать мою личность, подчинить себе мои мысли и заставить меня жаждать чужой крови и страданий.

Я мысленно приготовился к самому главному бою в своей жизни. В октагоне ты не имеешь права пятиться, когда на тебя летит нокаутер. Ты встречаешь удар жестко, с открытыми глазами. Я был готов драться за свой разум до последнего вздоха, даже если моим противником окажется космическая сущность.

Прошла минута. Вторая. Десятая.

Тишина оставалась нерушимой.

Никакого шепота за спиной. Никаких чужих мыслей, жаждущих геноцида. Никакой темной воли, пытающейся сломать мой хребет.

Я медленно сжал черные пальцы в кулаки, прислушиваясь к ощущениям внутри этого странного, нематериального тела. Внутри было только мое собственное сознание. Спокойное, расчетливое, закаленное годами тяжелого спорта.

Мрака не было.

Оригинальная сущность – та слепая, бездумная злоба, рожденная паникой и шизофренией сломленного наркомана, – просто перестала существовать. Моя душа, мой характер и мое взрослое, сформированное эго заместили ее целиком, заняв пустующий трон темной стороны силы Часового. Я не знаю и не понимаю, как все это произошло. И как я не слился с монстром, а встал на его место, вытеснив первобытный кошмар без остатка. Но это произошло и я никак не мог повлиять на все это.

Я медленно перевел дух. Напряжение, сковывавшее черные плечи, плавно отпустило.

Сражаться за собственную душу не придется. Монстра больше нет. Теперь здесь был только я – Александр Новиков, тридцатишестилетний чемпион, привыкший держать удары судьбы и отвечать за каждый свой шаг.

Я поднял взгляд на дрейфующие в темноте сияющие осколки разума Роберта Рейнольдса. Там, наверху, в реальном мире, напуганный парень со сверхсилой бога все еще дрожал от страха перед чудовищем, которого больше не существовало.

Что ж. С этим нам еще предстоит разобраться.