Диме Дубину тринадцать. Он утирает кровавые сопли с лица, а перед ним на корточки садится какой-то мент.

— Да не смотри ты так, — ворчит мент, — я знаю, ты бы сам справился, справился бы, да, да, но мать твою пожалел, потому что кровь с одежды отстирывать трудно. Ты голову-то запрокинь и в небо смотри, ща чего найду.

К носу Димы прикладывают носки. Свежие, парой, с бумажной этикеткой, которая пытается лезть ему в глаза.

— Носки черные, так что вазюкай их, не бойся, — продолжает мент. — Чего сцепился-то?

— Они мой альбом порвали, — отвечает Дима. — Они поступили неправильно.

Это "неправильно" звучит очень глупо, но иных слов у него нет. Не сейчас, когда он хочет разреветься из-за утопленного в реке альбома.

— Чтобы доказывать свою правоту кулаками, — хмыкает мент, — сначала надо научиться ими махать, не согласен?

— Махать кулаками — это вообще неправильно, — ворчит Дима, впрочем, идя туда, куда его подталкивает в спину мент. — "Кто победил, тот и есть добро", ага, как же.

— Да тут не в добе дело, — останавливается мент, — а в том, чтобы суметь выстоять, когда весь мир пытается идти против тебя и твоих принципов. — И стучит громко в дверь. — Васильич, доставай аптечку! Я опять малого притащил.

— Этого же? — выглядывает из-за двери косматый седой Васильич. — А не, другого. Гром, тебе чего? Делать неча? Подбираешь мальчишек по дворам, жизни их учишь, самого бы кто научил.

— Ты че-то против меня имеешь? — усмехается мент.

— Кто на днях чуть не сдох, девчонку-дуру спасая? — уточняет Васильич, убирая носки от лица Димы. — На. Забирай. Чего тебе стоило пристрелить того недоумка? Не ходил бы сейчас с дырой в пузе, Игореша.

— Нельзя людей убивать, — отзывается как-то тяжело мент, ловит на себе взгляд Димки и кивает: — Вот. Тоже выстаиваю.

— Вали уж, выстаиватель! — фыркает Васильич. — Ща мальчонку подлатаю и отпущу его с миром.

— Ну, бывайте! — козыряет мент и уходит.

Дима ждет, пока с его носом не закончат, потом, близоруко щурясь, невнятно пытается отблагодарить за помощь, но от него только отмахиваются:

— Да разве это помощь? Это... базовое. Человеческое это. Гром, пацифист хоть хренов, но понимает в этом. Чтобы быть человеком, людям помогать надо.

— Гром? — повторяет Дима. — Его так зовут? Правда?..

— Ага, — кивает Васильич. — Игорь Гром. Мент. Но такой мент, что... хороший он. Бандюков ловит, из больниц сбегает, спасает, кого может, вон, мальчишек, как тебя, по дворам, прикрывает собой дурех от пуль... — Васильич головой мотает. — Дурак он. Взял себе за моду "не убий", вот и... не убивает. Да только так его самого порешат однажды.

Васильич вздыхает и уходит. Дима смотрит в закрывшуюся дверь, хмурится.

Для себя он решает всё не сейчас, нет, позже, много позже, но вот тогда-то он видит кого-то... интересного.

— Пацифист с кулаками, — хмыкает Цветков в отделении спустя годы. — Тогда бы уж и не дрался, раз "каждая жизнь цену имеет".

Передразнивает он похоже, но Дима всё равно, поправив очки, возражает:

— Это другое. Тут не в пацифизме дело, а в том, чтобы суметь выстоять, когда весь мир пытается идти против тебя и твоих принципов.

— О как, — говорит Игорь, — неплохо ты сказал, Димка. Че, Цветков, на меня смотришь? Не слышал, как я подошел, что ли?

— Не слышал, — признается Цветков.

— Кстати, — хмурится Дима, — я даже не знаю, кто первоисточник этой цитаты. Игорь, где ты ее вычитал?

— Я? — смотрит на него Игорь почти удивленно.

— А кровь с тех носков отстиралась? — продолжает Дима.

Игорь смотрит на него непонимающе, и Диме... не обидно, нет, но вот сейчас, в этот миг, он понимает, сколько таких же оболтусов по дворам, походя, спас Игорь Гром, скольким поменял жизнь парой правильных слов. И от этого... правильно как-то.

— Впрочем... они всё равно были черными, — вздыхает Дима. — Я пойду кофе сделаю.

— И на меня, — кивает Игорь, глядя очень внимательно.

Но об этом они поговорят потом. Обязательно поговорят.