К вечеру Намджун Алексеевич вернулся в имение и встретился с сыном. Это была встреча двух совершенно чужих друг другу людей, даже внешних похожих весьма отдаленно. Тэхен чувствовал себя неуютно. Он даже не мог поначалу, несмотря на призыв Седжина, выйти из комнаты, отведенной ему и устроенной уютно и со вкусом, чтобы встретиться с новоявленным папашей.

    Впрочем, Намджун Алексеевич ему даже понравился. Он был спокойным, немногословным, по разговору, умным и начитанным, и именно это, последнее, заставляло Тэхена чувствовать себя слегка неуютно в отцовском обществе.

- Вот здесь мой кабинет, - проводил Кимский сына в большую светлую комнату с окнами до пола, выходящими на самый пышный цветник во дворе. В кабинете стоял плотный запах курительного табака, а на всех поверхностях громоздились стопки книг в тяжелых переплетах. – Здесь я читаю, занимаюсь делами, много пишу… Ты ведь…

    Намджун Алексеевич замялся.

- Ты ведь… обучен грамоте?

Тэхен усмехнулся тому, как мало родной отец знает о нем, и кивнул:

- Меня дядька Тимофей в таборе обучал… и дядя тоже…

    Намджун Алексеевич отвернулся, помолчал. Тэхен поежился немного от наступившей неуютной тишины, но скоро отец продолжил:

- Занятия продолжишь. Завтра из кадетского корпуса приедет на лето Чимин, племянник Сокджина Юрьевича, будете вместе с ним заниматься. Вашим обучением займется Хосок Андреевич Ланской-Рогатых, он человек образованный и опытный, много путешествовал, ваше общение пойдет на пользу…

     Тэхен представил себе долгие дни за книгой и писаниной и вздохнул: учение никогда не было в числе его любимых занятий. Они еще посидели с отцом в кабинете: Кимский продемонстрировал Тэхену свою коллекцию курительных трубок, среди которых были привезенные из-за границы и представлявшие собой настоящие произведения искусства, показал обширную библиотеку, которую, по его словам, «Сокджин Юрьевич все порывался привести хоть в какое-то подобие порядка», но пока она представляла собой только сумбурное собрание разнокалиберных томов, втиснутых в книжные полки.

    А после Седжин позвал всех к ужину, и Тэхен снова встретился с супругом отца.

    Ему было интересно увидеть, как общаются между собой эти странные супруги. Почему-то в глубине души ему хотелось заметить холодность в их общении и отстраненность, а вот увидеть хотя бы слабые признаки нежности или влюбленности он попросту боялся. Наверное, потому что опасался отреагировать как-то неправильно: захихикать неуместно, к примеру. Кто знает, как отнесется отец, не сочтет ли за неуважение.

    Но во время ужина супруги держались друг с другом достаточно тепло, предупреждали желания друг друга, заботились, да и вообще вели себя как давние друзья. Намеков на нежность не было.

- Но ведь они супруги! – делился своими соображениями Тэхен с Богомом, который после ужина скитался по заднему двору в поисках себе занятий.          Лошади в конюшне давно уже спали, а вечер выдался теплым, и порывы ветра уносили мошкару, давая возможность провести на улице еще несколько спокойных часов.

- Они ведь супруги, значит, должны же они… не знаю… хотя бы целовать друг друга? – Тэхен жутко краснел, говоря это, но ему нужно было с кем-то поделиться.

- Ну не знаю, когда дояркину дочку выдали замуж за конюха из соседней деревни, она ходила нецелованной еще пару месяцев, пока муж пропадал на пастбище. Вот уж потом, как зима началась, она приезжала уже брюхатой. Но сама рассказывала, что в первый раз с мужем в одной постели уснула, только когда осень наступила. А замуж-то выходила на Красную горку…

- Это другое, - мотал вихрастой головой Тэхен. – Намджун Алексеевич на пастбищах не пропадает. А с другой стороны, зачем это им? Детей-то они не заведут… Да и как это? Ну, с мужчиной?

- Не знаю, - веселился Богом, - я не пробовал. Только с девчатами целовался…

    Пробираясь по темному коридору к своей спальне, Тэхен немного задержался на первом этаже у лестницы, прислушиваясь. Здесь, сразу за поворотом коридора, была дверь в хозяйскую опочивальню.

    Тэхена никто не учил, что подслушивать – нехорошо. Наоборот, для цыгана чуткий слух – важное свойство, и привычка прислушиваться ко всему, что происходит вокруг, воспитывалась у каждого цыганского пацана с самого детства.

    Поэтому Тэхен замер у первой ступени деревянной лестницы. Потому что из спальни доносились голоса, и ему очень важно было узнать, как его отец ведет себя наедине со своими красивым и загадочным супругом, когда никого рядом нет и нет необходимости изображать степенное семейство.

- Я прошу вас, барон, прекратите это… Вы и так слишком многим… - донесся до Тэхена голос отца.

- Намджун, не начинай снова это разговор про то, скольким я пожертвовал, - перебил его голос Сокджина Юрьевича. – Это МНЕ надо говорить о ТВОИХ жертвах. О том, что принял меня после всего… и не называй меня бароном… этот титул, которым меня осчастливили, для меня хуже клейма на плече…

    Тэхен сделал шаг к двери, которая была приоткрыта, и свет, пробивавшийся в щель, освещал часть коридора. Не выходя из тени, Тэхен стоял и наблюдал за тем, что происходило в той части хозяйской главной спальни, которая была видна.

    Он видел, что Сокджин Юрьевич сидел на кровати в одной ночной сорочке, отделанной по вороту широкими кружевами, и его ноги были до колен оголены. Тэхен невольно залюбовался, как поблескивала в дрожащем свете лампы гладкая кожа на его коленях. Сокджина Юрьевича словно его вырезали из какой-то старинной картины и поместили в этот мир без его разрешения. Тэхен никогда не встречал в жизни кого-то, кто выглядел бы так… совершенно?

    Намджун Алексеевич подошел к Сокджину Юрьевичу, постоял несколько секунд и вдруг опустился перед ним на колени.

- Ты знаешь, что я уже давно и несчастно люблю тебя, - сказал он тихо и хрипло, сминая руками ткань сорочки на его бедрах. – Я бы принял тебя любого и при любых обстоятельствах, потому что жизни без тебя не мыслю с самых юношеских лет. Не говори никогда мне о моих жертвах, я запрещаю тебе.

    Тэхена прошила горячая полна, разлившаяся от самых пальцев ног до живота и концентрируясь где-то чуть ниже поясницы, когда он увидел, как его строгий и степенный отец наклонился и нежно поцеловал гладкую кожу на правой ноге Сокджина Юрьевича.

    Тот вздохнул и откинул голову.

    Намджун Алексеевич поцеловал другую ногу, задержав губы на коже, а потом одернул ткань сорочки и поднялся.

- Я никогда не торопил тебя и не принуждал ни к чему, и этого не случится и впредь, - сказал он и отошел, пропадая из видимости.

    Сокджин Юрьевич остался сидеть так, с откинутой назад головой и закрытыми глазами.

- С тобой мой дом стал домом по-настоящему, - проговорил отец откуда-то из угла комнаты, и Тэхен заметил, как прогнулась перина на кровати рядом с сидящим Сокджином Юрьевичем. Видимо, отец лег на вторую половину кровати. – Ложись спать, моя любовь, я буду охранять твой покой.

    И Тэхену стало душно, когда он увидел, как из-под ресниц Сокджина Юрьевича блеснули и покатились по щекам две маленькие прозрачные слезы.