Вонь была первой, что замечала Мира, просыпаясь. Она всегда была: кислая вонь перебродивших отходов, металлический привкус промышленного масла, сладковатый смрад разлагающейся органики. Планета-улей Веракс-Прима. Тысячи уровней, миллиарды людей, и ни один не хотел оказаться рядом с ней.

   Мира стояла в очереди за пищевым пайком у блока 78-Г. Ноги гудели — она простояла здесь два часа, с тех пор как завыли сирены, оповещая о смене «дня». В ульях не было солнца, только бесконечные люминесцентные лампы, которые тускнели каждые двадцать часов, имитируя ночь.

— Следующая, — гаркнул мужик в промасленной робе. Автомат подачи лязгнул, выплюнув на ленту серый брикет. Мира шагнула вперёд. И сразу увидела, как изменилось лицо раздатчика. Он отшатнулся, едва не упав со стула.

— Чтоб тебя... — прошипел он. — Отойди. Не подходи.

— Я просто...

— Я сказал, отойди! — он ударил кулаком по столу. — Получишь последней. После всех.

   Люди в очереди заворчали. Кто-то выругался, кто-то сплюнул. Женщина с младенцем на руках отвернулась и прижала ребёнка к груди, словно боялась, что сама Мира может заразить.

   Она отошла. Прислонилась к ржавой колонне, чувствуя, как холодный металл впивается в спину через тонкую тунику. Она была мала для своих двенадцати — питание в приюте было скудным, а те, кто её удочерил (и быстро от неё отказались), не баловали едой.

   «Прокажённая» — так её называли. Реже — «пустая». Ещё реже — «тварь». Мире было плевать на слова. Она привыкла. Но привыкнуть к тому, как люди меняются рядом с ней, было невозможно. Взрослые бледнели, начинали нервно оглядываться, хватались за грудь. Дети плакали без причины. Даже животные — уличные крысы и бродячие псы — обходили её стороной, скаля зубы и поджимая хвосты. Как будто она была не девочкой, а дырой в мироздании.

   После получения пайка — последней, как и обещали, — она пошла через нижние галереи к своему «дому». Так она называла нишу за теплотрассой, где трубы обжигали воздух и можно было забиться в угол, чтобы никто не нашёл. Приют «Милосердие Богоматери» выгнал её полгода назад после того, как один из воспитателей начал задыхаться в её присутствии. Директорша сказала: «Ты не можешь оставаться здесь, дитя. Ты приносишь несчастье».

   Она не спорила. Она никогда не спорила.

   Узкий проход между перегрузочными контейнерами был залит маслянистой жидкостью. Мира перешагивала лужи, стараясь не запачкать единственную пару обуви — стоптанные ботинки на два размера больше. Она почти дошла до теплотрассы, когда из-за угла вышли трое.

   Она узнала их сразу. Близнецы Грейги — лет по семнадцать, низколобые, с лицами, изъеденными кислотными ожогами (работали на химическом уровне). И с ними Мясник — здоровенный детина под тридцать, которого называли так не за профессию, а за любовь к жестокости.

— Смотрите-ка, пустая идёт, — сказал один из близнецов, расплываясь в беззубой улыбке.— Денег нет, паёк отдай, — добавил второй, а Мира замерла. Она знала, что будет дальше.

— У меня нет денег, — тихо сказала она. — И паёк я уже съела. - сказала она, хоть это и была ложь. Брикет лежал в кармане — она берегла его на ужин.

— Врёшь, — Мясник шагнул вперёд. — Тварям не положено врать.

Первый удар пришёлся в плечо. Она упала, ударившись локтем о бетон. Второй — в живот, выбив дыхание. Третий — в лицо, разбив губу. Кровь потекла по подбородку, смешиваясь со слезами, которые она не хотела показывать.

— Отдай паёк, пустая, — Мясник наступил ей на руку. — Или я раздавлю пальцы. Один за другим.

   Она молчала. Не от храбрости — от оцепенения. Тело отключалось, когда боль становилась слишком сильной. Они обыскали её. Нашли брикет, забрали. Близнец плюнул ей в лицо. Мясник пнул в бок, разворачиваясь.

— Мразь, — бросил он через плечо. — Убирайся из нашего сектора.

Они ушли, гогоча.

   Мира лежала в масляной луже, смотрела в потолок, где мигала лампа, и считала удары своего сердца. Оно билось ровно, несмотря ни на что. Она часто ловила себя на мысли: почему другие люди рядом с ней теряют сознание, а она выживает? Почему ей можно бить, а они от неё падают? Потом она поняла: её ненавидели не за то, что она такая. Её ненавидели за то, что она не такая, как они. И за то, что они не могли объяснить, почему.

Она поднялась, держась за стену. Кости были целы — только ушибы, только кровь. В приюте её били сильнее. В какой-то момент она перестала плакать от побоев. Боль стала привычной. Как вонь. Как одиночество.

   Мире было двенадцать лет. Она никогда не держала никого за руку. Никто не желал ей спокойной ночи. Никто не искал её, когда она пропадала.

Она забилась в свою нишу, свернулась клубком, обхватив колени. Трубы гудели, обдавая теплом. Завтра будет то же самое. Послезавтра. Всегда.

Единственное, что её удивляло: иногда, когда боль становилась совсем невыносимой, она слышала в голове странный звук. Не голос. Не музыку. Что-то вроде шелеста страниц или далёкого шёпота. Это было похоже на чью-то мысль, слишком слабую, чтобы разобрать.

«Не сдавайся», — или ей только казалось.

   Мира закрыла глаза. Вокруг неё мир кишел варпом, демонами и богами, о которых она не знала. Но рядом с ней — в этом маленьком пространстве, ограниченном ржавыми трубами, — было тихо. Абсолютно тихо. Потому что она была той самой тишиной.

   От боли не спасали ни стены, ни тепло труб. От неё спасали только воспоминания. И Мира, закрывая глаза, уходила в них, как в единственное убежище, которое никто не мог у неё отнять. Больше всего она боялась забыть их лица. Поэтому каждый вечер, сворачиваясь в клубок в своей норе, она закрывала глаза и заставляла себя вспоминать. Не спеша, по кусочкам, как слепой, ощупывающий дорогу.

   Отец. Высокий, даже для мужчины улья. Руки в мозолях — он работал на сборке гидравлических прессов. Пахло от него всегда машинным маслом и дешёвым мылом. Но когда он возвращался домой, первое, что делал, — опускался на колени перед ней, маленькой, и улыбался. Его улыбка была широкой, немного кривой из-за старого шрама над губой, но в ней не было ни капли фальши.

— Моя звёздочка, — говорил он хрипловатым голосом. — Моё чудо.

 Эти слова звучали для неё как самая правильная музыка. Мире было четыре или пять. Она не понимала тогда, почему мама иногда отворачивается, когда папа целует дочь. Почему соседка по лестничной клетке перекрестилась, увидев её. Почему в яслях воспитатели надевали перчатки, чтобы взять её за руку.

   Отец не надевал перчаток. Он брал её маленькую ладошку в свои грубые ладони — шершавые, с вечными чёрными полосками под ногтями — и говорил, глядя прямо в глаза:

— Ты не бойся, Мира. Люди боятся того, чего не понимают. А мы с мамой понимаем.

   Мама. Она была тихой, тонкой, с вечно уставшими глазами. Работала уборщицей в административном секторе — драила полы, которые всё равно никто не замечал. Домой приходила поздно, согнувшись. Но стоило Мире заплакать — мама забывала про усталость. Её руки пахли дешёвым мылом и почему-то яблоками, хотя яблок в улье никто не видел. Казалось, этот запах прилип к ней навсегда, когда она в детстве работала в оранжерее — единственной на все сто уровней.

   Первые годы были трудными. Мама призналась потом (уже много позже, когда Мира подросла), что сначала она чувствовала тошноту рядом с дочерью. Головокружение. Желание убежать. Это было не в её власти — так реагировало тело.

— Я молилась, — шептала мама, гладя Миру по волосам. — Молилась Императору, чтобы он дал мне сил любить тебя. И он дал.

   Она не знала тогда, что Император не слышит молитв в присутствии париев. Но любовь, наверное, была сильнее тишины. Мира помнила запах маминых рук — дешёвое мыло с примесью хлорки. Помнила, как мама готовила похлёбку из грибных огарков и называла это «супом-сюрпризом». Помнила, как они втроём сидели на облезлом диване и отец рассказывал выдуманные истории о звёздах. Его голос становился таинственным, он придумывал имена далёким мирам, населял их добрыми великанами и несуществующими зверями.

— Там, наверху, — показывал он в потолок, за которым были тысячи уровней стали и бетона, — есть настоящий космос. И там живут люди, которые не боятся таких, как ты.

— А мы туда попадём? — спрашивала Мира.

— Обязательно. Я построю корабль, — отец подмигивал. — Из старого пресса и двух вентиляторов.

   Мама тогда смеялась, прижимая дочь к себе. В этом смехе не было отвращения. Только любовь, такая огромная, что она, казалось, заполняла всю их каморку, не оставляя места для страха.

   Потом отец погиб. Очередная авария на производстве. Гидравлика дала обратный удар. Отца раздавило между двумя плитами. Когда Мире сказали (соседка, скривившись, бросила: «Твой папаша больше не придёт»), она не заплакала. Просто села на пол, обхватив колени, и долго смотрела в стену, на которой висела пожелтевшая фотография какого-то космического корабля — всё, что осталось от отцовской мечты.

   Мама плакала неделями. Плакала по ночам, когда думала, что Мира спит. А днём — продолжала любить дочь, даже сильнее, чем прежде, словно пытаясь согреть её собственным теплом, потому что отцовского больше не было.

   А потом пришли они. Мира не знала, кто это был. Люди в кожаных куртках с нашивками, которых она раньше не видела в их секторе. Трое. Они вломились в их каморку вечером, когда мама только вернулась с работы. Пахло от них не смазкой и потом, как от соседей, — от них пахло чужими мирами, болью и чем-то металлическим, безжалостным.

— Где девка? — спросил первый, лысый, с железным зубом.

— Какая девка? — мама загородила собой Миру, хотя та сидела на кровати за её спиной.

— Пустая, которая живёт здесь. Ваш выродка, - но ее мама молчала. Руки измученной женщины тряслись, но она не отступила. Она никогда не отступала, если дело касалось Миры.

— Мы из Инквизиции, — сказал второй, тощий, с гнилыми глазами, которые, казалось, не моргали. — Или, если хочешь, просто коллекционеры. Такие твари дорого стоят на чёрном рынке. Отдай — и мы уйдём.

Мире было семь лет. Она не понимала, что значит «коллекционеры». Но она видела, как мама сжала кулаки, как побелели её костяшки.

— Уходите, — прошептала мать, но лысый лишь усмехнулся, а затем ударил маму по лицу — та упала, ударившись головой о косяк. Мира закричала.

— Заткни пасть, пустая, — рявкнул третий, толстый, и Мира замолчала от страха. Её голос застрял в горле, как заноза.

   Дальше воспоминания шли кусками, как разбитое стекло — острыми, режущими. Лысый схватил маму за волосы, потащил в другую комнату. Мама кричала. Потом крики стали другими — хриплыми, сдавленными. Мира сидела на полу, сжавшись в комок, зажмурившись. Она знала, что должна что-то сделать, но тело не слушалось. Тощий стоял над ней, усмехаясь:

— Смотри, тварёныш. Смотри, как твою мамашу... это полезно для развития.

   Она не смотрела. Она закрыла уши. Но звуки всё равно проникали сквозь пальцы — всхлипы, удары, мокрый хруст, которого она не могла забыть даже много лет спустя. Когда всё кончилось, мама уже не кричала. Она лежала на кухне, в луже крови, с перерезанным горлом. Её глаза были открыты. В них застыло удивление — словно она до последнего надеялась, что этого не случится. Лысый вытер нож о занавеску и посмотрел на Миру.

— Бери, — сказал он тощему. — Клиент ждёт, - после чего тощий шагнул к ней. Мира почувствовала, как внутри что-то ломается. Не страх. Что-то другое. Холод. Пустоту. Такую сильную, что даже воздух застыл, а лампы над головой мигнули и погасли. В этот миг тощий замер на полпути, схватился за грудь, вытаращил глаза. Лысый тоже пошатнулся, выронил нож. Третий повалился на колени, хрипя.

— Что... что это? — лысый попятился к двери. — Тварь...

   Мира не знала, что происходит. Она просто смотрела на тело матери и хотела одного — чтобы эти люди исчезли. Исчезли навсегда. Тощий упал первым, а за ним — толстый. Лысый же в панике успел выбежать в коридор. Мира слышала, как он бежал, кричал, а потом — тишина.

   Говорили потом, что его нашли мёртвым на лестничном пролёте через три дня. Остановка сердца у здорового мужчины. А сама Мира даже понятия не имела, что она тогда сделала. Она просто сидела рядом с мамой, держа её уже холодную руку, и ждала, когда кто-нибудь придёт.

   Увы, но никто не пришёл. Соседи боялись. Полиция ульев не спускается на нижние уровни. И Мира так и просидела там двое суток, пока голод не заставил её встать и выйти наружу.

   С тех пора она больше не плакала. С того дня — никогда.

   В своей нише за теплотрассой Мира открыла глаза. Щёки были мокрыми. Она не заметила, как слёзы потекли снова.

   «Нельзя, — сказала она себе. — Ты обещала не плакать».

   Она вытерла лицо грязным рукавом, прижалась спиной к тёплой трубе. Трубы теплотрассы гудели, и этот гул отдавался в ее позвоночнике, напоминая, что она всё ещё жива. Что она всё ещё здесь. И в этот момент, в порыве сжимающих горло чувств, она прошептала в пустоту:

— Мама. Папа. Я живу. Вы мной гордитесь?

Но как и всегда, никто ей не ответил.

Примечания

Ну как вам? Повторюсь, мне нужны ваши мнения, так что будьте поактивнее.