Как со вздохом может заметить случайный ностальгирующий, коммунизма в СССР в частности и мировой революции в целом не получилось, поскольку-де что он — утопия. Что подразумевает нечто в принципе невозможное, а значит, и удивляться тому, что мечты остались мечтами, вовсе не приходится. Правда, тогда становится не совсем ясно, зачем вообще было пытаться, причём вновь и вновь…

Как-то это похоже на простое оправдание неудачи post factum, не так ли? На этот счёт даже существует известная прибаутка it wasn't real communism, посвящённая подутомившей уже людей апологетике типа: мол, никто пока ещё и не пробовал по-настоящему, а вот если бы приложил полноценные усилия, вот тогда бы да, всё точно было бы, а в следующий раз именно так всё и случится.

В то же время, разумеется, далеко не все марксисты согласятся с первым тезисом, при желании даже можно отыскать в интернете их яростные нападки на тех, кто смеет обозначать их чаяния как утопические и апологетику обратного.

Из упомянутых, однако, будут неправы буквально все уже потому, что попросту неверно понимают значение термина. Как замечает Д. Моррисон (2007), из числа тех, кто пытался его определить, все согласились лишь в том, что под утопией подразумевается такое выдуманное общество, которое на личный взгляд автора превосходит любое из когда-либо существовавших. В крайнем случае речь идёт и вовсе о наилучшем из возможных.

Антиутопия, соответственно, это также выдумка, небывалое общество, однако крайне дурного склада. Эта оценка также существует не сама по себе, почему может варьироваться: так, гипотетический коммунизм Маркс оценивал крайне высоко, но какой-нибудь Рональд Рейган с ним вряд ли бы согласился. Существуют и те, кто полагает реалии «Дивного нового мира» весьма приятными для жизни. Вот разве что насчёт «1984» нет разногласий.

Как можно заметить, Моррисон не упоминает несбыточности, невозможности и иже с ними — поскольку они и не являются неотъемлемой частью определения. Для случая, когда речь идёт о том, что и сам автор полагает принципиально невоплотимым в жизнь, им выделяется понятие «просто утопия (mere utopia)». Так тоже говорят, в т.ч. и про коммунизм, но куда реже.

Одной из самых первых, если не вовсе первой утопией считается та, которую сам автор именовал республикой Καλλίπολις и описал на страницах своего известнейшего диалога Πολιτεία, известного как «Государство» или «Республика», позднее несколько исправив/дополнив в куда менее популярном диалоге Νόμοι, он же «Законы». Как она соотносится с истинным значением термина, которое мы только что выяснили?

Широко распространено мнение, будто бы Платон ни в коей мере не допускал возможность своего проекта быть воплощённым на деле, да его это и не беспокоило. Так очень легко решить, если вспомнить, какое этому философу вообще было присуще мировоззрение, согласно которому наблюдаемая реальность ни в коей мере не существует, представляя собой лишь иллюзию и при этом жалкую пародию на подлинное бытие, пребывающее совсем в другом мире, занебесной области. Если там мы найдём «вечно сущее и не изменяемое возникновением и уничтожением бытие», то этот мир отнюдь не застыл во времени, но подвержен становлению, полон «возникновения и уничтожения».

Из всего этого следует, что только в той реальности возможно нечто совершенное, здесь же оно таким быть перестанет мгновенно: ведь идеал может изменяться лишь в сторону удаления от завершённости. А значит, не стоит и пытаться… Как замечает платонов Сократ, «ты говоришь о государстве, устройство которого мы только что разобрали, т.е. о том, которое находится лишь в области рассуждений, потому что на земле, я думаю, его нигде нет … быть может, есть на небе его образец». Град Божий, в общем.

Однако мейнстрим, пишет далее Моррисон, при этом наиболее отвечающий взглядам самого Платона, считает совсем иначе: что последний полагал описываемое в «Государстве» вполне себе осуществимым проектом, хотя и не запросто. Ведь Сократ говорит буквально это: «Вы согласны, что относительно государства и его устройства мы высказали совсем не пустые пожелания? Конечно, все это трудно, однако как-то возможно».

Предлагает он и конкретный план: взять под контроль какой-нибудь город и выслать из него всех, кто старше десяти, а остальным промыть мозги. Но не только, и в «Законах» Афинянин также упоминает, что конкретно могло бы помешать установлению утопии: «Возможно, этого и не произойдет до тех пор, пока каждый из нас будет иметь собственную жену, детей, жилища и вообще будет обладать частной собственностью».

Вот и Аристотель не сомневается, что его учитель полагал описанный им проект как реализуемым, так и положительным — при том, что сам был не согласен по обоим пунктам, считая его, напротив, противным человеческой натуре. Действительно, замечает Моррисон, если сравнить его с современными им обоим Афинами, «да, собственно, и с любым существующим в наши дни обществом, реалии Каллиполиса поразят неслыханностью (extraordinary)»: помимо уже упомянутых в цитате отмены семьи и владения имуществом, в их число входят также тотальный контроль над всеми аспектами жизни и пресловутый brainwashing.

Моррисон вовсе не зря упоминает существующие, а не ушедшие государства — ведь среди последних как раз без труда возможно отыскать нечто до боли знакомое. Русскому вот человеку при ознакомлении с предложенным Платоном проектом целый ряд его идей не может не показаться невероятно схожим с совсем ещё недавними реалиями его жизни. Поневоле может даже закрасться мысль о прямом вдохновении… Может ли такое быть? Мог ли СССР как минимум в некотором роде быть воплощением чаяний древнего философа?

Похожими вопросами новоевропейцы потрудились задаться почти сразу же после того, как, собственно, сочинили такие понятия как социализм и коммунизм. Как пишет А. И. Зайцев (2003), «еще в XIX–нач. XX вв. … среди публицистов и ученых стал оживленно дискутироваться вопрос о месте и роли социалистических идей в прошлом опыте человечества». Среди них особо выделяется Р. фон Пёльман с его «Историей античного социализма и коммунизма» (1893). «Пельман, решительный идейный противник социалистических взглядов, впал в сильные преувеличения, и все же именно его сводка материала позволяет прийти к достаточно определенным выводам», говорит Зайцев, а именно что «идеи, более или менее родственные современным социалистическим, появлялись неоднократно».

Скажем, у Аристофана в произведении Ἐκκλησιάζουσαι («Женщины в народном собрании») Проксагора предлагает такое: «Все сделаться общим должно … а не так, что б на свете богач жил и нищий. Чтоб один на широкой пахал полосе, а другому земли на могилу не нашлось; чтоб у этого — толпы рабов, а другой и слуги не имел бы … прежде всего общей я сделаю землю, деньги затем и прочее всё, что принадлежит человеку!». «Эту комедию Аристофана нельзя понять иначе как пародию на какие-то реально выдвигавшиеся проекты аналогичного характера», замечает А. И.

В самом СССР, разумеется, подобные инсинуации отвергали на корню, хотя порой и не совсем искренне: С. В. Волков (2009), например, как-то заметил, что «в Совдепии … иной раз люди откровенно глумились, в порядке критики буржуазной идеологии излагая реальную картину событий или знакомя читателя со взглядами всяких приличных людей». Что-то такое мы увидим в случае В. Ф. Асмуса (1976 [1968]), который разбирает доводы Пёльмана столь своеобразно, что поневоле возникает определённое подозрение. Так, В. Ф. пишет, что «миф о коммунизме Платона, несомненно, может играть только реакционную роль. Его основа утверждение, будто коммунизм не учение, отразившее современную и наиболее прогрессивную форму развития общества, а древнее, как сама античность, учение, к тому же опровергнутое жизнью еще в самой античности».

Действительно, тут-то всё сопоставление и бьёт по самому больному для марксистов и им сочувствующих. Если присмотреться, то становится малопонятно, как люди в нач. XX в. вообще могли всерьёз воспринимать соответствующую пропаганду, если похожие учения стары, как мир.

Волков (2020 [200?]) убеждён, что тогда «традиционное общество (в лице российского старого режима), принципиально неполитическое, столкнулось с тем новым, что было порождено условиями вт.п. XIX в.», как-то: «политической борьбой, политическими организациями и партиями, апеллирующими к массе и использующими соответствующие средства борьбы», и потому не смогло среагировать. Проблема тут в том, что, например, в той же Древней Греции ничего из этого не вызвало бы никакого удивления.

Поневоле на ум приходит мысль, что та эпоха стала веком глупости, когда людям захотелось страшной ценой проверить на деле истины, бывшие трюизмами уже для древних. Аристотель вот довольно исчерпывающе высказывается по поводу утопических проектов: «Следует обращать внимание на то, что … не остался бы неизвестным такой порядок, если бы он был прекрасным. Ведь чуть ли не все уже давным-давно придумано, но одно не слажено, другое, хотя и известно людям, не находит применения».

Не впечатляла его и идея обобществления, ведь, как пишет он, «к тому, что составляет предмет владения очень большого числа людей, прилагается наименьшая забота», ведь в таких случаях люди «проявляют небрежность в расчете на заботу со стороны другого», на счёт чего даже существует поговорка «у семи нянек дитя без глазу». Он же замечал, что «те, которые чем-либо владеют и пользуются сообща, ссорятся друг с другом гораздо больше тех, которые имеют частную собственность», с чем легко согласится каждый, кто бывал в советской коммуналке.

Лозунг «отнять и поделить» также куда древнее, чем кажется. Аристотель и Плутарх оба упоминают подобные призывы со стороны простонародья и его вожаков уже во времена Солона, однако куда колоритнее случай некоего Аристодема, тирана города Кумы в 504–490 до н.э.

Согласно Дионисию Галикарнасскому, этот «Аристодем оказался вождем народа и, развив силу своего политического красноречия, стал склонять толпу на свою сторону». Затем «[одни его] соучастники … начали убивать всех сторонников аристократии … [а другие] тем временем захватывали крепость, верфи и укрепленные места города».

«Когда наступил день, он созвал народ на собрание и, выдвинув многочисленные обвинения против убитых им граждан, заявил, что наказал их справедливо … прочим же гражданам он несет свободу, равноправие (ἰσηγορίαν) и многие иные блага». «Сказав это и читать далее…