Как в своё время заметил Борхес (1972), в действительности «историй всего четыре», и их «мы [вечно] будем пересказывать … в том или ином виде». Конечно, похожая мысль высказывалась и прежде; другое дело, что иные пошли и того дальше, заявив, что сюжетов на самом деле ещё меньше: всего один. В числе таковых первым (и, несомненно, самым громким) будет идти небезызвестный Джозеф Кэмпбелл, автор труда «Тысячеликий герой» (2004 [1949, 1969]) и нескольких похожих.

В них он задаётся вопросом: «Почему мифология всюду одна и та же, невзирая на разнообразие её облачений?» и даёт на него, по сообщению Р. А. Сигала (1997 [1987]), такой ответ: поскольку и человеческий разум, который их создаёт, в конечном счёте не так уж и отличается. Итак, «Кэмпбелл … пытается показать, что все героические мифы следуют одному сюжету, а значит, и имеют один смысл»; для него «есть только один герой … с тысячей лиц». 

Действительно, в своих знаменитых интервью, которые Кэмпбелл дал Б. Мойерсу (вышли в 1988) на ранчо Дж. Лукаса (после которых, собственно, его теория и приобрела такую популярность), он утверждал: «Существует некая типичная последовательность действий героя, которую можно обнаружить в историях по всему мира и из самых разных исторических эпох. По сути … существует лишь один архетипический мифический герой, чья жизнь была воспроизведена во многих странах многими народами»/ Это явление он, заимствуя термин Дж. Джойса (1939), окрестил «мономифом».

К опытам подобной редукции можно относиться по-всякому, однако следует заметить, что желание выявить некие постоянства в ошеломляющем хаосе многообразия окружающей нас действительности было присуще человеку издревле. Более того, широко считается, что способность обобщать, жертвуя деталями, называемая абстрактным мышлением, является основным показателем разумности, присущим на этой планете лишь одному виду. Нет ничего удивительного в том, что в его разработке отличились уже древние, которые особо выделялись этим качеством даже на фоне других его представителей.

Так, Аристотель полагал, что о любом единичном и конкретном, вечно изменяющемся явлении «не бывает ни определения, ни доказательства», но одно лишь мнение (δόξα), иное же верно может быть только для того, что неизменно (ἀναγκαίων, досл. «необходимо»): иными словами, «предмет знания (ἐπιστήμη, науки) — общее». Впрочем, уточняет он, полученные представления, верные для возможности/потенциальности (δυνάμει), затем можно будет применить к действительности/актуальности (ἐνεργείᾳ).

Платон же и вовсе отказывает частностям в истинности, указывая, что «есть вечное, не имеющее возникновения [бытие], и есть то, что вечно возникает [становится], но никогда не существует. То, что постигается с помощью размышления после рассуждения, очевидно, и есть [вечно] тождественное [неизменное], а то, в свою очередь, что является предметом мнения (δόξῃ) и неразумного (ἄλογος) ощущения, возникает и гибнет, но подлинного существования не имеет».

[05.04.2027 6:56] Эллиниcтика: В этом заключается суть и знаменитого дедуктивного метода, которым в своё время щеголял один лишь Шерлок Холмс, в наши же дни — буквально первый шаг в любом расследовании (например, присказка «всегда виноват муж» при расследовании смерти замужней дамы). Другое дело, что его великой уязвимостью является полная зависимость от добросовестности того общего, из которого затем извлекается вывод о конкретном. А оно бывает объективным далеко не всегда, нередко основываясь вместо этого на стереотипе, клевете, идеологии и/или т.п.

Культурная антропология страдала этой проблемой буквально с самого своего рождения, тоже пытаясь извлечь своего рода платоновский эйдос (εἶδος): согласно П. Видалю-Накэ (2001 [1981]) уже один из первых исследователей в этой области, Б. Малиновский (1922), «предпринимал беспрецедентные в то время усилия по объяснению того, как функционировало одно меланезийское общество, чрезмерно поспешно отождествленное со всеми дикарями». Лишь во вт.п. XX в. ситуация стала меняться благодаря структурному методу, и подобные попытки всякий найденный обычай выставить универсальным явлением для всего человечества, К. Леви-Стросс (2001 [1958]) наконец-то обвинил в «упрощенчестве и априорности». Однако и в наши дни это поняли ещё далеко не все.

Вот и отец этой науки Э. Б. Тайлор (1871) прибегал к широким и неоправданным обобщениям, — в том числе, сообщает Сигал, «утверждал, что героические мифы следуют схожему … шаблону». Того же мнения придерживался Й. Г. фон Хан (1876), который прослеживал во всех «арийских» легендах про героев одну и ту же схему. Не следут забывать и столь повлиявшего на Леви-Стросса исследователя отечественных сказок В. Проппа (1928). Наконец, прямыми предшественниками Кэмпбелла были О. Ранк (1909) и барон Раглан (1934; 1936). Итак, заключает Сигал, «Кэмбелл ни в коем случае не был первым, кому пришло в голову сопоставить мифы о героях».

На обвинение же в пренебрежении нюансами он отвечал тем, что «точно такое же возражение можно предъявить любому … атласу анатомии, где [индивидуальные] особенности физиологии … опускаются в целях формирования базового, общего представления о строении человеческого тела». По иронии, именно этот тезис всегда был одним из моих любимых способов объяснить, что такое эйдос.

Насколько же в конечном итоге Кэмбелл упрощает комплексную и пёструю картину мифологии? Что же, согласно А. Дандесу (2004), он «обращается с фольклором предельно фривольно и безответственно (plays fast and loose), когда пытается проиллюстрировать свою т.н. „героическую схему“».

В своём эссе от 1959 г. Кэмпбелл заявлял: «Сравнительное изучение мировых мифологий обязывает нас видеть культурную историю человечества единым целым; ибо мы обнаруживаем, что такие темы, как похищение огня, всемирный потоп … непорочное зачатие и воскресающий герой, распространены повсеместно, появляясь повсюду в новых сочетаниях, при этом оставаясь … немногочисленными и всегда одними и теми же». Дандес же на это замечает, что даже первокур фольклористики способен разнести подобный proof by assertion, — т.е. такой риторический приём, который недостаток доказательств заменяет настойчивостью в повторении тезиса. Так, достаточно обратиться к Motif-Index, которому сюжет T547, т.е. «Рождение от девственницы», известен только для новоевропейских святых, в классической Греции и у южноамериканских индейцев. Баста: более нигде подобного сюжета просто не встречается — при этом у Кэмпбелла целый раздел выстроен вокруг допущения о его универсальности.

И таких заблуждений у него ещё много, но разбирать их все нет никакой нужды. Итог, согласно Дандесу, таков, что «популярная среди дилетантов … фантазия, будто бы все люди на планете верят в одни и те же истории … явно является примером wishful thinking», принятием желаемого за действительное. В плане культурологического единства «эмпирические данные говорят о противоположном: не существует ни единого мифа, который был бы универсален, что бы там ни утверждал Кэмпбелл».

В том же, что касается конкретно мономифа, достаточно привести слова Геродота о том, что «у египтян нет обычая почитать героев», имея в виду, что им такое явление просто неизвестно. Так и есть: считается, что оно было присуще только тем народам, которых объединяют понятием «индоевропейцы». Впоследствии в «Масках Бога» (1959–68) и сам Кэмпбелл уже признаёт, что героизм — понятие исключительно западное, а не всемирное.

В упоминавшихся уже интервью Кэмпбелл частенько упоминал как пример своей схемы древнегреческих героев-основателей колоний (οἰκιστής). Вот только, замечает М. Лефковиц (1990), никакого возвращения домой, по Кэмпбеллу обязательного, у них и в помине не было: они покидали родные пенаты раз и навсегда, чтобы обосноваться на новом месте. 

Итак, уже ясно, что под маркой «Пути героя» нам предлагается не легитимная схематизация реальности мифа, но скорее эдакое легкоусвояемое сверхупрощение калейдоскопа её нюансов. Зачем было нужно так делать? Что же, например, Тайлор, певец английского колониализма, подобным тенденциям следовал для того, чтобы говорить аборигену: «Мы с тобой одной крови, ты и я; но мы немножко лучше, так что не сопротивляйся». Кэмбпелл же, не столь искушённый в таких делах уже потому, что был американцем, действовал во многом по инерции. Впрочем, ведь и им не чужды соответствующие устремления, что лучше всего иллюстрирует знаменитая цитата из кинофильма Full Metal Jacket (1987): «Мы здесь для того, чтобы помогать вьетнамцам, потому что в каждом узкоглазом сидит американец, который хочет выбраться наружу». Вот и Лефковиц убеждена, что концепция Кэмпбелла популярна, поскольку отлично ложится на современный мульткультурализм.

Схожее замечал уже Ролан Барт (2008 [1957]), который указывал, что здесь «нас … отсылают к двусмысленному мифу о человеческой „«общности“ … которым … питается наш гуманизм» и который «действует в два приема: сначала утверждается разнообразие человеческой морфологии, всячески эксплуатируется тема экзотики, демонстрируется бесконечное множество вариаций в пределах нашего рода», а «мир … уподобляется вавилонскому столпотворению». «Затем из этого плюрализма магически извлекается единство: человек повсюду одинаково рождается, трудится, смеется и умирает; если же в этих актах еще и сохраняется кое-какая этническая особенность, то нам дают понять, что в глубине их все равно заключена одна и та же человеческая „природа“, т.е. их разность — чисто формальная, не отменяющая существования общей для них всех матрицы». 

Итак, «все направлено к тому, чтобы устранить детерминирующую весомость Истории; с помощью сентиментальных мотивов нас удерживают на уровне поверхностного тождества». Всё это — «очень старая мистификация, когда в глубине Истории обязательно помещают Природу. В классическом гуманизме всегда предполагается, что стоит поскрести и снять поверхностный слой человеческой истории, относительность социальных установлений или внешнее несходство по цвету кожи — как откроется глубинная основа, универсальная природа человека».

Как мы помним, Кэмпбелл попросту следовал сложившейся в этой сфере исследований манере на сверхобобщения. Вот почему В. Ю. Михайлин (2014), как и я, предлагает «прежде всего … освободиться от чисто европейской тяги к абстрагированию», — ведь «развитие идет не от максимально широких вещей к вещам конкретным, а с точностью до наоборот», отчего для «универсалистских претензий» просто не остаётся места. Итак, «никаких „первомифов“ … в начале вещей быть не может по определению», и читать далее…