Слышали ли вы о критике источников? Много легенд ходит об этой таинственной дисциплине, а тех немногих, кто в совершенстве освоил её, в определённых кругах почитают как кудесников, способных изменять само пространство и время. Ведь достаточно совсем немного переосмыслить, совершить небольшую очень ревизию в «преданиях старины глубокой», этих, казалось бы, «делах давно минувших дней», чтобы полностью поменять происходящее здесь и сейчас.

Наше бытие сильнейшим образом опирается на наше восприятие былого, оно — это ключевые сваи в основании всего строения нашей реальности, и тот, кто спускается в тёмные пещеры, чтобы изучить их устройство, способен принести шокирующие, неожиданные новости: может оказаться, например, что их и нет никаких, и мы каким-то чудом висим прямо в воздухе, или что эти самые столпы мироздания выстроены буквально вчера, а не в великие додревние времена, как мы всегда считали.

Истины, подобные этим, способны обрушить всё строение реальности в пропасть, или, по крайней мере, так это воспримет обыватель, оттого-то подобные упражнения неизменно вызывают у него первобытный ужас, вышибая всяческую опору из-под ног, помещая в подвешенное состояние. История, как ему кажется, это наука весьма дотошная, достоверная, ухватившая былое весьма точно, и расставаться с этим заблуждением для него донельзя больно: подобная деконструкция действительно стоит своего имени, она разбирает здание его бытия по частям.

Для сильных мира сего этой проблемы никогда не существовало. «Что есть, в конечном счёте, история? Басня, в которую все договорились поверить», как-то сказал Наполеон своему конфиденту Лас-Кезу. Донесение истины до масс его не интересовало, но лишь эффективность мифа, который им скормлён: также и Иисус, как верил император французов, нужен, поскольку «полезен государству».

Уже в древности история была поставлена на эту службу: так, Светоний у себя в сочинениях занимался denigration одних императоров по заказу других или же сената, а когда александрийские филологи записали Илиаду, они удалили из неё почти все упоминания Афин, с которыми тогда враждовали. Однако легитимизаторы и очернители былых времён и в подмётки не годились новоевропейским, что, впрочем, в этом смысле характерно для всякой науки, которая только у древних была почти целиком суверенной, самозабвенной, тогда как возрождалась она в глубоко подчинённом состоянии, сперва служила нуждам церкви, затем — государств.

Вовсе не случайно из историков при их изготовлении старательно вытравливают всякое стремление к познанию, отучают от оригинального мышления, ведь единственная задача, для которой их видит государственная машина — это обслуживание государствообразующего мифа, оттого-то и вступительный экзамен требует знания только одной лишь отечественной истории, никогда — зарубежной.

Критики источников будущие историки во время своего становления непременно касаются, однако вовсе не для того, чтобы когда-либо использовать по назначению, но для иного, — того, в каком смысле её, надо сказать, знает и обыватель, всегда готовый задать вроде как правильные, здравые вопросы — откуда мы это знаем, кто написал, с какой целью — но только лишь тогда, когда он видит враждебный выпад против генеральной линии партии, атаку против вложенных в него убеждений, тогда как в случае, если говорит авторитет, ничего такого он не вспоминает и бездумно глотает входные данные.

В общем, не приходится удивляться, что ὄχλος героически обороняет общепринятые концепции, препятствуя всякой ревизии, тем более, что такие попытки успешно предупреждены, маргинализированы теми, кого одни называют «фолк-историками», а другие просто «фриками» или, скажем, «конспирологами».

Их хорошо скоординированными и щедро оплаченными стараниями теперь даже глубоко научные, давно уже общепринятые в среде серьёзных исследователей концепции, которые, однако, пока ещё не дошли до масс, воспринимаются оными при ознакомлении в штыки, если противоречат нарративам, мейнстримным для толпы.

Я говорю, отталкиваясь от личного опыта, ведь мне не раз приходилось сталкиваться с недоумением, неприязнью или даже откровенной агрессией во время опытов по деконструированию распространённых представлений.

Советско-английский подход приучил народонаселение полагать классическую древность упадочной «рабовладельческой формацией», изображающей древних дегенератами, жаждущих одних только panem et circenses и кровожадно оргазмирующих под аккомпанемент последних хрипов сражающихся на убой гладиаторов, экономика же там будто бы пребывала в зачаточном уровне и целиком опиралась на страшно, донельзя угнетаемых рабов, далеко уступая, как следствие, средневековому уровню, etc.

Чтобы понять, что ничего из этого не соответствует истине, не нужно даже критики источников, часто достаточно просто знакомства с ними же. Но авторы этого построения и не интересуются тем, «как оно бывало», оно в духе «как кажется, что должно быть», а такая идеология, как писал д.и.н. С.В. Волков, «жутко не любит … массового материала, цифр, списков, сколько-то полного свода относящихся к предмету фактов», такая фактура ей «как бы постоянно мешается под ногами, порождая нежелательные сомнения в состоятельности идеи».

Однако даже первоисточники нечасто убеждали публику, ведь «яркий пример против скучных цифр тут всегда побеждает, а эффектный образ затмевает факт»: потому и они зачастую приводили к обвинению в «фоменковстве», безумии, и т.п., что говорит о вполне успешно проведённой диверсии против любого сомнения.

Всё настолько плохо, что доводилось встречать людей, которые полагают, будто историческую ревизию изобрёл лично небезызвестный Д.Е. Галковский… кое-кто из поклонников его творчества даже при случае спросил меня, имеет ли его теория предела оптики хоть какое-то применение в научной среде, — когда же я ответил, что там она общее место, по крайней мере, так заявлено, собеседник был поражён.

При этом нельзя сказать, что Д.Е. изобретает велосипед, или, вернее, действительно делает это, но в условиях, когда на них ездят все, но никто не и понятия не имеет, как они устроены, и даже не могут понять, сколько там колёс, принято считать, что несколько, и большинство убеждено, что никак не меньше трёх, когда же Галковский говорит, что их скорее два, а третье — это не колесо, а та круглая часть, к которой крепятся цепь и педали, его ругают конспирологом и обзывают последними словами.

Обыватель, подлый простолюдин воспринимает историческую науку как нечто вроде беллетристики, то есть такого чтива, автор которого очень точно знал, как происходило описываемое, ведь он был богом своего нарратива, сочинившим его от начала и до конца. Надо сказать, что так, конечно, бывает, и даже очень нередко, и здесь… но вообще по-хорошему процесс этот выглядит всё же несколько иначе. В общем, плебсу кажется, что по точности история не уступает той же математике, и спорить с каким-либо фактом здесь — всё равно, что отвергать аксиомы и постулаты.

«История устарела? Появилась новая?» довелось мне как-то услышать на полном серьёзе, когда я указал на то, что концепция, которой оперировал собеседник, уже не считается актуальной: иными словами, ему казалось, что та трактовка отдельно взятых событий, которая ему известна — единственно верная и вообще возможная, он и мысли не допускал, что могут быть другие.

Подобное же отношение было встречено мной во время неких дебатов, когда оппонент, гордо именующийся философом, едва ли не начал угрожать, когда ему было сообщено, что его построения основываются на давным-давно отвергнутых данных; в ответ он спросил поразительное: «Кто опровергнут, Гесиод?», без сомнения, воображая, что интерпретация, которой он орудовал, извлечена напрямую из тела текста древнего автора, и не может ей быть никакой альтернативы без сокрушения его самого.

Не знаю, в общем, был ли собеседник философом, но историком он точно не был, и соответствующим его размышлизмам я с того мгновения предлагал отводить лишь самое невысокое положение. Того же уровня и всякая мысль, не искушённая на эту тему.