Если классически т.н. Средние века было принято воспринимать временем беспрецедентного упадка, глубочайшей цивилизационной ямы, то с середины прошлого века стали постепенно приучать думать наоборот, окрестив эту эпоху едва ли не временем «беспрецедентного технологического развития». Естественно, подобные попытки буквально выдать чёрное за белое уже в 90-ых годах того же века были пресечены, в частности, Э. Уилсоном (2002), а в наши дни и вовсе доказано, согласно проф.-клас. И. Моррису (2013), что прежняя точка зрения была ещё и сильнейшим преуменьшением.

Однако научные аргументы слабо интересуют апологетов эпохи, которые теперь утверждают нечто в духе, что если Средние века и были-таки мракобесными и отсталыми, то классическая древность была как минимум ничуть не лучше. Касается это, помимо прочего, борьбы с инакомыслием на религиозной почве, пресловутых костров инквизиции, насчёт которых были приложены сверхусилия, чтобы доказать, что тех или практически не было, или они были не так уж жестоки, или не были связаны с церковью, etc., однако все такие попытки, разумеется, были и остаются лишь подменой понятий, и мало кого убеждают.

Но и тут они нашли выход, попросту заявив, что подобное отношение, i.e. безжалостная борьба с мыслями и рассуждениями, которые подрывают общепринятую картину мироустройства, бросают ей вызов, естественны и нормальны, и были присущи всякому человеческому обществу в любые времена, и Античности тоже — чего стоит одно только осуждение Сократа. И не его одного, таких случаев было немало.

И действительно, считается, что в Афинах на самую широкую ногу практиковались обвинения в «неверии» и «бесчестии», которые были якобы предъявлены философам Анаксагору, Протагору, Продику, Дамону, Сократу и Аристотелю, а также поэтам Еврипиду и Диагору, скульптору Фидию, гетерам Аспасии и Фрине; насмотревшись на это, Демокрит будто бы вовсе решил не ехать в Афины, чтобы и с ним такого не случилось.

Кроме того, книги Протагора были вроде как публично сожжены, а Сократ, Продик, возможно, и Аристотель с Фидием, казнены, а Анаксагор, Протагор, Аристотель, Дамон и Диагор вынуждены были покинуть город. Вот так раз — и это ваша Античность, колыбель свободы мысли, слова и совести? Не очень она и отличной выходит от тех же Средних веков!

Что же, трудно спорить с мыслью, что есть некая «нормальность», которой действительно присуще пресекать всяческое инакомыслие, на тему чего я уже, впрочем, не единожды высказывался: и правда, существует такое состояние по умолчанию, в которое общества впадают сразу же, как только пытаются выстроить цивилизацию, и которое можно охарактеризовать как «азиатская деспотия» или же «Средние века».

Последние, ergo, оказываются вовсе не вехой именно в истории Европы, логичным шагом в развитии её цивилизации, как считают некоторые, но всё тем же базовым состоянием, в которое так и норовит вернуться всякое общество, той самой посредственностью, серостью и обыденностью, за пределы которой так непросто выйти, это, по Ницше, «то положение, которое занимает большинство».

Уже д.ф.н. А.И. Зайцев (2001) упоминал «всякое, так сказать, нормальное общество», которое «препятствует любому духовному творчеству, не связанному с практической целью, и тем самым тормозит развитие культуры». Таким правит традиция, которая «управляет поведением человека гораздо эффективнее, чем любой тоталитарный режим», учиняя правила и нормы, которые «очень жестки: они определяют еще при рождении ребенка его будущее место … диктуют взгляды на мир, на себе подобных и на сверхъестественные силы. Отклонение … ставит нарушителя перед угрозой утраты связей с обществом или даже прямой расправы».

Речь идёт о личной свободе, «которой не знали государства Древнего Востока», и заключалась в «беспримерной свободе от давления возникшей еще в дописьменную эпоху и унаследованной от нее структуры общества с ее строгими, часто мелочно регулирующими все стороны жизни предписаниями». Согласно Ницше, «всякое … стадо ощущает исключение, стоящее … над ним … как нечто ему враждебное и вредное», азиатская же деспотия представляет собой диктатуру такого стада, тиранию традиции.

Как отмечает Ницше, в додревние времена «добром» называли прежнее, устоявшее, дедовское, «лишь старое остается добрым» , тогда как «злым» обозначали «покоряющее, силящееся ниспровергнуть старые межевые знаки и старые формы благочестия». То, что называется «нравственностью», на деле есть, пишет он, «слепое повиновение обычаям, какого бы рода они ни были», требование, чтобы человек «соблюдал предписания, не думая о себе как об индивиде»; «добродетелью считают они то, что делает скромным и ручным», написано в его «Заратустре».

А ведь и Греция когда-то была такой же, представляла собой типичное азиатское царство, ничем не выделявшееся на фоне иных: то было время микенской цивилизации бронзы, смерть которой являлась необходимой жертвой для преодоления обычности.

Наступление греческих Тёмных веков привело к быстрой гибели устоев и обычаев, и именно разрушение этих «жестких традиционных норм поведения индивидуума, которое началось с крушением микенского мира и продолжилось в ходе полисной революции», согласно Зайцеву, «было первым условием культурного переворота»; «греческий полис … предоставлял не только гражданам, но и метекам такую степень личной свободы, которая была немыслима на Древнем Востоке … он до конца своего существования оставался более „открытым обществом“, чем все ранее известные», да и, чего уж там, много более поздние.

Там, где всего быстрее и активнее происходил распад прежних норм и устоев, ранее всего и расцвела известная нам классическая культура: «При сопоставлении быстроты разрушения традиционного уклада со степенью участия тех или иных греческих государств в культурном перевороте мы получаем … весьма определенную картину соответствия». Неудивительно, что рождение науки и философии произошло там, где нравы были свободнее всего, в ионийских колониях; там же, где личные свободы «отсутствовали, не имело места участие граждан в общегреческом культурном перевороте».

Вместе с тем, отмечает А.И., «показательно … что Афины, которые мы лучше всего знаем, Афины, в которых процесс распада традиционной идеологии шел куда медленнее, чем в Ионии и наталкивался снова и снова на сильное противодействие, самым ярким примером которого является казнь Сократа, — эти самые Афины вступили на путь культурного переворота не в числе первых и при том так, что долгое время ведущая роль в их культурной жизни принадлежала приезжим».

Так что же, выходит, Афины куда дольше передовых полисов оставались в плену азиатской нетерпимости к новому мнению, открытиям, смелым предположениям, попирающим устои, так оказывается? Этим и вызваны их печально известные, пресловутые суды за неверие, вот так всё просто? Наверняка по мере течения времени там всё становилось лучше, и в конце концов афиняне исправились, присоединившись к прочим своим собратьям-грекам на поприще культурной революции?

Такое предположение, однако, будет ошибочным, несомненным детищем популярного в наши дни прогрессивизма. В действительности чем дальше — тем отнюдь не обязательно лучше, и те же самые Средние века это отлично демонстрируют. Да и оные возникли не из ниоткуда, но стали следствием процессов деградации, начавшихся в самой Античности: проблемы со свободой слова и, ergo, мысли, появились уже в эллинистический период, наступивший вследствие завоеваний Александра. Тогда свободомыслие греков сильно пошатнулось, а у римлян его никогда особо и не было: ergo, не стоит удивляться тому, что у них так и не появилось ни одного самостоятельного философа или учёного, да и несамостоятельных были единицы.

В классический же период мы не видим в Афинах никаких проблем со свободой говорить (παρρησιαζεσθαι, фр. franc-parler, анг. freespeech) и делать (ζην ως βούλεται τις) что угодно, более того, наличие такой свободы подавалось как отличительный признак полиса. Согласно Фукидиду, Никий воздавал хвалу «отечеству, где люди наслаждаются свободой (ἐλεύθεροτατε) и где каждому дана возможность устроить свою частную жизнь независимо», и у него же похожее говорит Перикл: «Подобно тому, как наша политическая жизнь свободна и открыта, таковы же и наши повседневные взаимоотношения; мы не злимся, когда сосед занимается чем-то, что приносит ему удовлетворение … Свободные и терпимые в частной жизни, в публичной сфере мы подчиняемся закону».

Некто Старый Олигарх, политический памфлет которого долгое время считали принадлежащим перу Ксенофонта, и потому именующегося Псевдо-Ксенофонтом, упоминает у себя, что «в Афинах … завели свободу слова даже для рабов в совершенно равной мере со свободными», а Демосфен добавляет, что там «часто … можно увидеть рабов, обладающих большей свободой слова, чем в других полисах у граждан».

Ну и какая же могла идти борьба с инакомыслием в устроенном таким образом обществе? Как отмечает проф.-клас. К. Довер (1976), концепцию παῤῥησία, греческого свободомыслия, невероятно трудно понять тем, кто никогда с ней не сталкивался, в частности, более поздним авторам, которые жили во времена, когда её уже не было.

Далее он умильно пытается сравнить это с тем, как в наши дни схожим образом недопонимают явление «русские и китайцы» и прочие «народы соцлагеря», однако с 70-ых, когда он это писал, многое изменилось, и отличия между первым и прочими мирами в этом плане сгладились, причём далеко не в сторону улучшения ситуации (а может, свободы говорить что угодно в современной РФ ещё будет и поболе). Впрочем, благодаря такому явлению как интернет, всякий сейчас способен понять, что есть паррэсия.

Однако, указывает проф.-клас. Р. Уоллас (1994), такая тотальная свобода была отнюдь не для каждого, впрочем, если вы подумали, что она существовала только для высших сословий, высокородной аристократии, тогда как простой люд был вынужден терпеть ограничения, вы совсем не знаете греков, и путаете их с каким-то восточным обществом. У них же всё было с точностью до наоборот.

Если рядовым гражданам Афин дозволялось вообще всё, то такой из них, кто захотел представлять государство, в ряде вещей должен себя сдерживать, впрочем, отмечает Уоллас, если чиновник и не проходил ценз на этот счёт, он лишь лишался своего поста, иного же наказания не существовало. В общем, закон, согласно Эсхину, «требует расследовать поведение не частных лиц, но государственных деятелей (πολιτευομένους)»; неправда ли, что сейчас всё устроено скорее наоборот, и оттого, похоже, и все беды?