Это такое хуевое чувство — без прикрас.

Руки ползут по спине, наклоняют к кровати, к себе ближе, а у тебя… нихуя не получается. Ощущение прорванной плотины, которую ты строил годами, а она не продержалась и дня. Мерзкое, гадкое ощущение в солнечном сплетении. Ровно там, куда утыкается его палец, когда никак ни на что — никак и ни-на-что — не реагируешь. 

— Антон… 

Он тянет его имя. Арсений тянет его имя, а Антона от собственного имени тошнит — он хочет блевануть прямо на сатиновую простыню, которую Арсений так старательно перестилал вчера. 

Ноготь на пальце Арсения короткий, но ощущается как острие ножа, поточенного об камень.

— Ты не хочешь, да.

Он так говорит, потому что боится. Это такая выученная схема: Арсения что-то тревожит — он сразу же озвучивает это в виде вопроса-намека — и ждет, пока Антон разуверит его. Скажет (Антон, пожалуйста, хотя бы) что-то.

А Антон, блять… он немой, у него во рту гвозди. Он отползает на край кровати. Голый, жопу продувает сквозняком открытой балконной двери. Арсений остается там же, где лежал. И… да, он уже сидит. Сгибает колени, натягивает одеяло до пупка. 

Понимает, что хуй они продолжат. 

Антон анализирует каждое его движение — и по-идиотски, глупо молчит. 

А Арсению сейчас очень плохо. Он замирает, тоже — выслеживает что-то на антоновском лице. Слово, которое он мог бы обронить. Эмоции, которые Антон запихивает глубже, комком, второпях, в самую глубь. И сверху на всякий случай прикрывает их — полуулыбкой, от которой почему-то поджимается живот.

— Ты не хочешь. 

Это уже даже не полувопрос. Это точная уверенность. 

У Арсения нет страха в глазах. Он будто это тысячу раз предусмотрел, хотя Антон… вроде… не давал поводу до этого. Он раздевал его глазами, стягивал одежду еще на пороге, тащил через подъезд, как в ебаных заезженных сценах из фильмов, он целовал его так, словно хотел сожрать.

Он Арсения вылизывал. Вдоль. Поперек. Антон был готов вставать перед ним на колени, облизывать его ноги, говорить — ты самый лучший, ты и больше никто, — а потом… 

— Почему ты ничего не говоришь мне?

Как-то у него получается говорить так, что голос совсем не дрожит. Научил бы Антона кто-то такому же — он бы говорил не умолкая. 

Сейчас его хватает на жалкое, фаршированное отвращением: 

— У меня ничего не получается.

Для Арсения эта фраза значит сразу целый мир, ведь это больше, чем Антон мог сказать — вообще ничего, — и в целом хотя бы, сука, что-то.

— Как не получается? Что ты… о чем ты говоришь? У тебя все очень хорошо получается, ты очень хорошо… владеешь всем.

Хочется попросить: не тараторь. Пожалуйста, Арсений, просто не говори так много. Антон выхватит только половину из этого, а отреагирует только на последние слова: усмешкой, от которой чешутся губы.

Если бы Антон только знал, в чем дело. Он весь сентябрь ходит взвинченный, напряженный. Орет на маму, не общается ни с кем. 

Если бы Антон только знал, в чем дело. Он весь сентябрь ходит взвинченный, напряженный. Орет на маму, не общается ни с кем. Он постоянно кричит на кого-то снаружи — говоря совершенно не те вещи, что нужно, — и при этом кричит на самого себя. Но только внутри — запертый в черепной коробке, как в тюрьме. 

Ему вроде бы нужно сказать что-то еще. Подать признаки жизни. Арсений сидит перед ним, ожидающий, ждущий, не торопящий — хотя внутри него все крутится и прыгает. От тишины, от того, что единственное, что он слышит, это собственное срывающееся дыхание. 

Антон, наверное, за последние полгода выучил его наизусть. 

Он сжимает зубы, опускает взгляд на руки. Вот. Он весь трясется. В нем восемьдесят килограмм, он пиздец как вымахал за лето, ему все говорят, как он повзрослел, а он весь трясется.

— Может быть… расскажешь мне? Хотя бы как-нибудь. Любые мысли, Антош. 

Любые мысли. 

Антон прикусывает щеку. 

Он всего боится. Он боится заходить в новости и видеть что-то, что сломает ему хребет и отрубит от реальности. Кого-то арестовали за радужный значок на рюкзаке, кого-то незаконно обыскивали, а кого-то судят за пропаганду. Антон боится, что его тоже могут за что-то из этого осудить, а еще больше — что его есть за что судить. 

Наверное, есть еще больший страх, чем это. 

Осознание, что он боится даже признаться себе — что его могут за такое осудить, потому что он причастен… как-то причастен. 

Так не получится. Его не осудят за значок, не засудят за обоссанный репост — прямой билет в тюрьму, — потому что он прячется за пустыми аватарками, чистит стену и никак не отсвечивает. 

Но он каждый день ходит с Арсением по улицам. Арсений мужчина, Арсений взрослый мужчина, Арсений взрослый мужчина из его школы. Он, наверное, сам охуевает от того, что делает, иногда, судя по его некоторым словам и вопросам. Просто очень смело делает вид, что ему во всем нормально. 

Лишь бы Антон был рядом. Ничего Арсений больше не хочет. 

Сейчас он сидит и смотрит на него. Руки спрятаны за одеялом, взгляд направлен куда-то Антону в переносицу. Губы сжаты, но не от напряжения, наверное, — он всегда так ходит. Либо он всегда напряжен. Еще пять минут назад эти губы целовали Антону ухо, еще десять минут назад Арсений стягивал с Антона футболку. А, наверное, минут тридцать назад — открывал ему дверь.

А теперь у Антона не встает член.

Это просто пиздец.

У него не встал член. На Арсения или вообще — так похуй. Так не должно было быть.

Арсений выглядит как человек, который сломается от любого антоновского слова. Это такая сильная власть. Антон никогда подобного не чувствовал.

Но хуйня все это. Хуй-ня.

Арсения Антон никогда не сможет сломать. 

Хотя бы потому, что он говорит: 

— Хочешь, принесу тебе воды?

Он сползает с кровати, будто Антон уже сказал ему «да». Все еще укутанного в одеяло, его наполовину сжирает сентябрьская тьма, укрывающая комнату. 

Антон проглатывает слюни, смачивая высохший рот, и говорит: 

— Извини. 

Он извиняется за что-то конкретное или за все сразу. 

Если бы Арсений собирал его извинения в отдельной папке, ее бы уже рвало на части. 

Слишком часто Антон делает хуйню. 

Почему ему так плохо?

— Пожалуйста, не надо. 

Арсений очень хороший человек. Антон понял это много лет назад и убеждается каждый раз, когда оказывается в такой… уязвимо-опасной позиции. Как сейчас. 

Когда у него не встал член на человека, которого он… которого… который… 

— Я принесу тебе воды. 

Он уходит из комнаты, и Антона резко накрывает паника — он так же сползает с постели, с дрожащими руками натягивает трусы и снова залезает обратно. Кутается в одеяло, которое Арсений оставил, когда уходил, и ложится на его сторону кровати — ближе к окну. 

Когда Арсений вернется, он закроет балконную дверь. Поставит стакан на тумбочку, заползет на кровать, поставит будильники — чтобы больше не трогать телефон, хотя еще нет девяти, — и ляжет сзади. Уткнется Антону в спину и начнет что-то говорить. Его голос укачивает, как сказка на ночь, которые Антону читала только бабушка. Арсений обязательно начнет что-то говорить.

А Антон притворится, что уснул. 

Так легче, чем признать, что ты реально в полном дерьме. 

У тебя не получилось заняться сексом. У тебя не встал член. Тебе хочется реветь. Тебе страшно. Тебе очень страшно. 

Сквозь сон Антон слышит: 

— Такое бывает. Ничего, ничего страшного… 

Он гладит ему спину, и Антону кажется, что перед тем, как провалиться в сон, у него получилось ответить:

— Ты тоже знаешь, что… так быть не должно. 

*

Утром Антон выпивает залпом весь стакан. Арсения рядом в постели нет — он, слышно, смывает воду в туалете и быстро топает по половицам. Наверное, бегает между кухней, ванной и спальней. 

Антон сегодня в школу не пойдет.

Арсений будил его два раза — и оба раза гладил его по голове, когда Антон отказывался вставать. 

Слишком добрые поступки для человека, у которого больше не встает член. 

— Хочешь поесть? 

Откуда он знает, что Антон проснулся. Он ни звука не издал.

Антон мычит. 

— Я тебе оставлю яичницу в сковородке. Она на плите. Только не мой, пожалуйста, я сам приду и помою. 

Спасибо, Арсений. 

Антон надеется, что он сейчас подойдет, что не уйдет молча из комнаты. Проходит, наверное, секунд десять — раньше у Антона не было привычки считать, — когда Арсений обходит кровать и наклоняется над ним. 

Арсений был бы очень хорошим другом.

Антон почему-то пугается этой мысли и широко открывает глаза. 

Арсений ему улыбается. 

— Как себя чувствуешь?

— Как пожаренная на мангале креветка. 

Арсения это смешит — он морщит в усмешке нос и уточняет, что это значит. 

— Это значит… — Антон зевает, ложится на спину. Замечает: балконная дверь закрыта. — Никак. Пустота. 

Когда-то Арсений сказал, что боится, что ему просто станет пусто. Говорил, мол, пусть лучше его захлестывает самыми тяжелыми эмоциями на свете, но он никогда не перестанет ощущать. 

А Антон пустоте рад. 

Он выглядывается в арсеньевское лицо.

Да, Арсений, тут нечего сказать. 

— Мы еще поговорим сегодня, ладно?

Антон отрешенно кивает. 

Когда перед уходом Арсений целует его в губы, внутри Антона появляется огонек — он сразу же потухает, стоит губам ощутить холод комнаты. Отопления еще нет, а радиатор забрала с собой Марина — она куда-то уехала со своим Кириллом. 

Антон ложится на бок. 

Он вообще ничего не хочет говорить.

Он больше не хочет думать.