Разобрать бы этот дом по кирпичикам.

Антон садится на корточки позади будки Радика и долго смотрит в пустоту — в гору снега, от которой он скоро ослепнет — и никогда больше не увидит ни желтых подтеков мочи на сугробах, ни говна, которое Радик пытается безуспешно прятать. 

Он виляет хвостом, носится по двору — сейчас не сидит на цепи. Вот бы он больше никогда не сидел на цепи. 

Антон жмурится и просит себя: пожалуйста, перестань думать о смерти. Собаки, кошки, мамы, деда.

Хватит всех хоронить.

Он хочет выйти из этого дома, деть себя хотя бы куда-то — но он в клетке, его заперли в ней еще в две тысячи первом году.

Он хочет выйти из этого дома, деть себя хотя бы куда-то — но он в клетке, его заперли в ней еще в две тысячи первом году. Если он захватит офис тех существ, которые управляют людьми, уничтожит свой город, улицу, дом с карты, если разберет дом по кирпичикам — он ничего не добьется. Настолько бессмысленные схемы, планы в голове. Просыпаешься и думаешь: как, сука, перестать думать.

Сидишь возле кучи снежного говна и думаешь-думаешь-думаешь. Домой надо пойти, это сделать и другое. А ты просто вот так зависаешь — и нихуя не делаешь. А минуты текут, как если бы наблюдал за ними вживую — через песочные часы. Антон хочет выбраться из своего мозга и хотя бы несколько дней пожить как нормальный человек, который — не думает, не представляет, не боится и не боится все это себе признать.

Да, я дал ебу.

Да, я психованный.

Я реально, сука, слабак. 

И что дальше-то?

Гаражная дверь — неофициальный вход в дедовскую мастерскую — приоткрывается. Радик, счастливый, самый преданный на свете пес, бежит навстречу к деду и вместе с ним исчезает на заднем дворе. Дед держал в руках машинное колесо. Оно могло сгнить на мусорке, а могло стать лебедем. Человек может спиться и лишиться всего, а может стать долларовым миллионером — и или построить великую бизнес-династию, или заболеть раком. Чувак, оставшийся без крыши, доживет до девяноста лет, а богач умрет — ничего ему не поможет.

Антон, блять, не понимает, почему все так.

Почему нет никаких законов, закономерностей. 

Всегда ебаная случайность.

Он себя не понимает и не осознает — что он такое уже сейчас? Он сопьется и станет долгожителем или разбогатеет, и сдохнет, и ему ничего не поможет? 

Где, где все прописано?

Радик возвращается с палкой во рту. Кидает ее Антону, подбежав ближе и задрав головеху.

Он со скрипучим вздохом поднимается с корточек, хватает палку и кидает ее через небольшой деревянный забор, разделяющий передний и задний дворы. Радик, проваливаясь в снегу, секунду следит за летящей палкой — и снова пропадает.

Антон кричит ему:

— Только чур с пустыми руками не возвращаться.

Радик возвращается на голос.

Без палки — и со снегом на носу.

Вот дурак смешной.

Антон снимает перчатку, вытаскивает из куртки телефон и заходит в Телеграм, чтобы снять Арсению кружок — с Радиком, виляющим хвостом и носящимся по двору в приливе гиперактивности. Это… это уже редкость. Сейчас Радик чаще лежит или просто неторопливо ходит за кем-то из домашних — и за котами тоже. Когда он так гоняется, Антон сразу вспоминает, как пес мог не спать чуть ли не до вечера, если хотя бы кто-то не заходил допоздна домой, смотрит на эту усатую белую мордочку и думает — он прямо постарел. 

Антон тихо говорит:

— Он как Милка носится, когда она срать хочет.

И сам же смеется.

Как говорил Макар, шутки про говно — это всегда смешно.

Антон обрезает первую секунду видео, где видно его лоб и торчащий капюшон, и кидает в чат с Арсением. Сердце почему-то громко-громко стучит — как на моторчике. 

Радик опять уносится к деду. Наверное, тот полез в сарай или в погреб.

Нахуя только ему колесо?

Встретившись взглядами с Персиком, который сидит на подоконнике в зале, Антон показывает ему фак — ржет — и опускает взгляд в телефон. Арсений прислал ему голосовые час назад — Антон еще не слушал. У него нет школы, домашних заданий, ему похуй вообще, он неуч, лентяй и упиздыш — все, что его интересует, это еда, дрочка и гулянки.

В переводе на мамин язык — не гулянки, а чистка снега.

Нажав на треугольник и дожидаясь загрузки аудио, Антон чувствует очередной тревожный комок в горле, который ощущается как застрявший не в том горле ржаной хлеб. Он служил обществу, чтобы у тебя в глотке не застряла кость от рыбы, а потом сам же въебал тебе нож в спину. Трейтор ебучий. 

Сам не понимает, почему переживает.

Думал — отпустило хотя бы ненадолго.

Он просто… уже так заебался.

Вспоминает, что сказала сегодня Кузнецова, и его тошнит. 

Приложив телефон к уху, Антон ожидает услышать голос Арсения — но не слышит ничего.

Опять эта поеботина.

Экран черный, не реагирует на касания.

Антон думает, что сейчас телефон окажется в кастрюле с радиковской кашей, и делает глубокий вздох. Три раза тыкает по экрану. 

— Ты, блять…

В Телеграме просто, нахуй, невозможно голосовые слушать.

Когда Антон — после размышлений о том, как корпорация Откусанного Яблока сгорит в аду — снова заходит в диалог с Арсением, тот в сети так и не появлялся — его нет ровно час. Как отправил голосовухи — так и исчез куда-то.

Антон прислоняется спиной к забору, окидывает взглядом лопату — Радик сегодня опять дрался с ней, пока Антон таскал груды снега, расчищая дорожки, потому что у деда сильно болит спина, — и включает первое голосовое. Оно идет тридцать три секунды, второе — двенадцать.

— Лирическое настроение — это когда во всем, нафиг, есть повод взять в руки перо. А у меня пера нет… я всегда жалел об этом, но никогда не покупал его. Мне бы хотелось писать чернилами… учитывая, что я ничего, блин, не пишу, я буду писать чернилами дипломы для заказчиков. Кто еще сейчас пишет дипломы чернилами? Кста-а-ати, я взялся за еще одну научную работу, но она больше… ам-м-м, творческая? Как литературное эссе, но не эссе, потому что формат свободный. Тему знаю, материалы знаю, но мой мозг… блин, подставщик. Молчит, дурачина.

Пока Арсений говорит, Антон листает переписку — читает вчерашние вечерние сообщения, где он нахваливал арсеньевский пирог, снова пялится на его новую фотку — он сфоткался на улице, пока гулял перед сном, чтобы «обеспечить себе хорошую циркуляцию воздуха в легких перед засыпанием», — и смеется, когда Арсений говорит:

— И откуда мне брать идеи и вдохновение? Вот бы они всегда были, елки, но они же не резиновые… хотя кто-то делает из резины лебедей. А я могу? Я сейчас как будто только гадкого утенка сделать могу.

Хотя кто-то делает из резины лебедей.

Как они с Арсением вечно совпадают мыслями?

Арсений деятельный, постоянно находит что-то новое, куда-то залезает, двигается. 

Антон стоит за будкой собаки и надеется, что у него к завтрашнему дню просто не вылетит позвоночник.

Вот так они и живут.

Пиздец. 

Антон, наверное, может предположить, что у Арсения так совсем — если его сильно хватает, он заползает куда-то с головой. Особенно если это ему сильно нравится. Никакого поверхностного взгляда. Он копает — он даже в их общении себя так ведет. Не допытывается, но… обозначает — я что-то понял, я хочу что-то узнать, я задам тебе один, и второй, и третий вопрос.

Антону так странно это.

Он по жизни ведет себя одинаково: его никогда не хватает что-то надолго. Максимум — пару месяцев гиперфиксации. Сначала это было рисование, потом «Ходячие мертвецы», «Наруто» и трукрайм. Потом опять «Ходячие».

Арсения он тоже считал чем-то таким.

Гиперфиксацией.

Антону так странно это, когда он понимает, сколько времени вертится во всем вот этом вот и как долго его уже не отпускает. Он не знал, что умеет так. Держаться за что-то одно — за одного — так долго. 

Когда Антон отнимает телефон от уха, Арсений уже прислал ему три новых сообщения.

Все еще сидит онлайн. Ждет или?

Сердце бьется — трепещет. Как если бы до Антона дотронулись. До голой шеи или спины.

Замерзшими пальцами Антон набирает:

Антон, услышав, что его зовет дед, кричит ему «а-а-а?» и несколько секунд пялится в сторону забора. Вокруг дома носится Радик. Персик — уже вместе с Чупой — сидит на подоконнике. Глаза пузырят сидят. Дед, видимо, за секунду о нем забыл. Может, в погребе нашел нового внука.

Не выпиздыша. 

Снова начинает идти снег.

Пушистый и мягкий. 

Антону как будто нельзя под ним стоять. 

Антон фоткает Арсению небо. Скидывает — в ту секунду, когда Арсений, не прочитав, вываливается из сети. 

Антон бы пошел к Арсению еще раз. Несмотря на… все вот это.

Когда он думает о вчера, ему вроде бы даже… норм. Терпимо.

Несмотря на, да.

…Он соскучился.

Дернувшись, как от удара, Антон кидает телефон в карман, застегивает его и прется на задний двор, ощущая, как тяжело передвигаются ноги. Штаны весят примерно тонны. Штаны, браслеты, хлопковая футболка. Колени тянет вниз.

Беседка прикрыта клеенчатым «шатром». Там не согреешься, но и не окоченеешь — Антон залезает, приоткрыв клеенку, внутрь и садится с краю. Деда не видно — наверное, реально полез в погреб. Антон собирался спросить, нахуя он строит из себя героя и лезет куда-то с болящей спиной, но потухает.

Пялится в одну точку. 

Ира сказала… она сказала, что ходят слухи.

Нахуя, просто на-ху-я она ему это сказала?

Чтобы показать, что это все полная хуйня, чтобы подчеркнуть, что она не верит в это, что она такая крутая и поддерживающая? 

Антон закрывает руками лицо, уперевшись локтями в столик.

На самом деле ему похуй — на то, что это сказала Ира.

Это мог сказать кто угодно.

Это вообще… не имеет значения. Ира или кто-то еще.

Он повел себя как мудила, когда наехал на нее. Она просто подошла и сказала. Просто попалась под горячую руку. Антон вообще на всех бросается — как собака, которую в детстве не приласкали и не приучили быть добрыми с окружающими. 

Он хочет себя закопать, потому что… сука-а-а… как же хуево он себя повел. Почему он не умеет держать рот закрытым? Почему ему обязательно надо доказать всем вокруг, что он прав? В чем он прав? Он даже сейчас нихуя не понимает, блять?.. Нахуя он сказал все, что сказал, пацанам? Вот чтобы что?

От себя тошнит. 

— Чтобы, блять, что… — шепчет Антон, шевеля резиновыми губами, — зачем ты вообще все это делаешь?

Он бы задал этот вопрос каждому человеку в мире.

У зеркала бы побоялся. Слишком трус.

Пацаны сказали: слухи ходили давно. Щас, мол, все забыли.

Что Антон сделал такого, что кто-то решил, что он… он… 

Антон крепче прижимает пальцы к лицу. Он хочет самоуничтожиться, превратиться в прах и смешаться с ветром. Чтобы его больше никогда не услышали и не увидели. Это пиздец, просто пиздец… почему всем так не похуй? Кто это начал? Это они, эти долбоебы?

Антон бы им всем рожи набил.

Он резко вдыхает, точно вынырнув, и открывает глаза. 

Между кусками клеенки поверх беседки — щель. Залитый белым двор, яблоня, угол окна в зале — одного из двух. Из зала видно и передний, и задний двор. Раньше, когда компьютер стоял не в комнате Антона, он постоянно пялился на улицу и шугал котов, прыгающих на железный карниз. С мамой он как будто тоже виделся чаще. 

От любой мысли о школе — обо всех и обо всем, что там есть, — в низ живота ударяет тревогой. У Антона все тело в синяках и гематомах. Он как поколеченное двумя ночами не дома животное. Кот, который нахуя-то ушел к соседям через прогал между землей и забором и не вернулся. 

Он перестанет… он же перестанет это чувствовать?

Сейчас мир кажется одинаковым. Серое блеклое пятно вместо стандартной палитры. 

Картинка не прогрузилась до конца. Плохое соединение или ты долбоеб и забыл нажать, как в детстве, кнопку «подключить». 

В начальной школе Антон завидовал Димке, потому что тот не должен был каждый раз, когда включает комп, заходить в значок «интернет» внизу экрана и подключать его. Все работало автоматически — никаких, блять, танцев с бубнов и вопросов а-ля «будешь ли ты выебываться сегодня или будем общаться нормально?».

Антон никогда ни с чем как будто нормально не общался. Техника у него тупежная — вся в его мозг.

Откуда-то с улицы слышится снежный хруст шагов. 

Антон выползает из беседки и оглядывается. На кухне горит свет.

На ступенях возле двери стоят длинные галоши-ботинки. 

Дед зашел домой.

Радика тоже пустили домой — в эту же секунду Антон слышит дверной хлопок с передней части двора. 

Вот бы Антону тоже разрешили зайти.

Он, держась правой рукой за перила, отряхивает ботинки об ступени и медленно поднимается следом. Его никто не забывал, но Антон чувствует себя кинутым.

И небо еще темное такое.

Опять.

…А Арсений что-то такое слышал?

Антон, вздрогнув уже порывается написать ему — открывает Телеграм, смотрит на светлые кнопки клавиатуры, чувствует, не глядя на «т», как уже набирает «ты», практически тянется пальцами, выстраивает фразу «ты слышал что-то обо мне в школе?», за одну секунду проживает одно ебаное сообщение, которое не должно существовать, — но забивает хуй и жмет на «домой». 

Заходит на кухню.

Дед держит в руках Мишу.

Пиздец.

— Что случилось? — в ахуе спрашивает Антон, стягивая куртку и бросая ее на диван.

Миша орет, словно его не должны были видеть в такой уязвимой позиции, и дед опускает его на пол. 

На Антона шипят — слава богу, не дед.

Тогда бы Антон реально обосрался.

— Просто ласки хотел котенок.

— Дед… Миша не котенок.

Дед чешет бороду и смеется звуками классического Санта-Клауса. 

— А кто он?

Антон вытягивает шею и глядит, как Миша гордо вышагивает по залу, а потом куда-то прыгает — наверное, на диван. 

— Скорее бешеная собака, чем котенок, дед.

Дед разводит руками. Он все еще в фуфайке и в шапке. Сколько Антон себя помнит — дед всегда носил эту фуфайку и эту шапку. 

Холодильник щелкает и гудит еще громче. 

— Из-за того, что ты так говоришь, — отвечает дед, проглатывая окончания, — Мишка тебе и не открывается. Надо быть добрее, Антончик. 

Пиздец.

Антон поджимает губы и думает, что дед в чем-то прав.

Ему Антон хочет верить.

Он даже не раздражается.

Из зала прибегают Чупа с Персиком — с распушенными хвостами и огромными глазами. Чупа прячется под столом на стуле, а Персик начинает тереться об антоновские ноги.

— Котенки не пугают других котят.

Дед ничего не отвечает, а только машет рукой. Он тоже не видит смысла продолжать.

Вот у мамы тоже такая штука есть, хотя у деда Антон давно такого не видел — чтобы он просто прекратил болтовню и даже никак не пошутил.

На столе лежат газеты, крокодиловый футляр от дедовских очков и мамина зарядка. В конфетнице несколько конфет — похожих на те, которые ел Галчонок из «Простоквашино», и трюфельные. Антон доверяет только тем, которые находят свиньи. 

Никому больше.

Он залипает в Инстаграме, с серьезным лицом, сжав челюсти, листает последние публикации, которые лайкнул Арсений. Леди Гага, реклама какого-то бренда, актеришка, стоящий на ковровой дорожке, и какой-то мужик — с тремя лайками под снимком.

Антон заходит к нему в профиль. 

Сука. Закрытый.

У него двадцать два подписчика и сорок восемь подписок. 

В описании одно имя — Игорь.

Что за Игорь.

Антон пялится на лайк, пытаясь нащупать какую-то определенную мысль, когда на кухню возвращается дед и рандомно просит сфоткать его картину — он держит в руках полотно, написанное еще лет десять назад. С церковью и женщиной на лавочке.

Антон эту картину даже как-то в Инстаграм выставлял.

Инстаграм, блять.

Нахуя ты лайкаешь его.

Кто это.

Сквозь шумящие мысли он слышит свой голос:

— Зачем.

— Давай, сделай фотографию мне, — торопит его дед и сует картину Антону на колени — он приподнимается на диване и перехватывает холст. Дед садится на стул и с широкой улыбкой пялится на Антона. Крипово. Как будто он знает, что делал Антон прошлым летом. — Потом перешлешь по адресу.

Блять, какой адрес.

Антон закрывает Инстаграм, в последний раз взглянув на ник Арсения, и лезет в камеру. Фоткает со вспышкой — дед аж подбрасывается, как от испуга.

— Нихрена себе, — произносит он на манер типичного смешного деда в российских сериалах, без которого никто не будет его смотреть, и дергает плечами. — А что, в телефонах тоже вспышки есть?

— Да. Даже у тебя, — говорит Антон, обрезая фотку, чтобы не было видно его пальцы на ногах. — Куда отправлять? 

Дед, забыв обо всем, надевает очки и сует ему в лицо обрывок бумажки с написанным номером — ниже коряво подписано «Вейбер».

— Вайбер?

— Ну, куда-то туда, давай-давай. У тебя это есть? Не мельтеши, Антончик! Давай.

Антон затыкается и молча скидывает фотку какому-то анонимусу. Дед треплет его по голове — нихуя себе — и убегает в зал. Антон провожает его охуевшим взглядом.

Спрашивать, кому это, Антон больше не решается.

Все сразу становится понятно. 

Потому что, когда Антон вылезает из душа и тыкает в экран проверить уведомления, на влажном экране висит всего два уведомления — одно от Арсения с его «Я скоро прибегу!!!» и одно — от неизвестного номера, куда Антон отправлял картину.

«Спасибо , Михаил Александрович! ❤️❤️ Мария» 

Антон в ахуе отпрыгивает от телефона и роняет полотенце на пол.

У деда… женщина?

Это, блять…

Он сейчас выпилится.

Антон натягивает трусы и вылетает из ванной. Дед сидит на диване.

Антон показывает ему сообщение.

Дед просит:

— Что там, чего там, чего?

— «Спасибо, Михаил Александрович, — два сердца, — Мария», — читает Антон, не смотря деду в лицо и чувствуя, как в нем что-то закипает — ахуй или ахуй. Или просто стыд.

Дед убавляет звук на телевизоре до нуля.

Дед. Убавляет звук. На телевизоре. До нуля.

— Какие два сердца?

Антон поворачивает ему экран. 

Дед вглядывается в экран — и вдруг начинает улыбаться.

Антон хочет задать ему тысячу и два вопроса.

Кто это? 

И — если это кто-то такой, то тебя не смущает, что ее зовут как бабушку?

Антон зашивает себе рот, кивает, когда дед просит, если это возможно, отправить ей два сердца с подписью в ответ, и молча выходит на кухню. В ахуе смотрит на маму, сидящую за столом, и на Мишу — тот, словно чувствуя, отрывается от еды и долго пялится на Антона.

А все, Миш.

Нас предали.

Мама спрашивает:

— Ты что так пялишься?

Антон качает головой и молча поворачивает к маме телефон.

Бровь даже не дергается.

Она ошарашивает его:

— А, да. Дед с ней уже давно шашни крутит.

Жизнь никогда не будет прежней.

Ее зовут как бабушку.

Как… 

Антон несколько секунд молча смотрит на маму и сжимает губы. 

* 

Продолжение: https://boosty.to/heavystonex/posts/cac9043f-838f-47f1-a4fa-1168c4a97e13 ♥️