Когда Сергею исполнилось пять лет, в жизни юного фримона произошло два события, навсегда определивших его путь. Первое было связано с водой, второе со спайсом.

В тот день мать умывала его не песком, но водой. Подобная роскошь была очень редким явлением. Поводом же послужила сегодняшняя церемония. Церемония на которой он наконец получит имя, и перестанет ощущать себя безликим статистом. Как всегда, скупыми, бережными, используя максимально выверенные движения мать готовила свое дитя. Она старалась действовать аккуратно, как может действовать только мать, заботясь о своем ребенке. И хоть он мог исполнить это нехитрое действие сам, традиции диктовали другое. Пока ребенок не получил имя знаменующее его взросление, о нем заботился один из родителей. 

На первых этапах для Сергея это было дикостью, следить за гигиеной при помощи песка, и при помощи матери, однако со временем он принял этот быт. 

Вода была драгоценностью, и даже ребенку доставалось лишь то, что необходимо для минимального функционирования. Разумеется в некоторых случаях вода использовалась для гигиены, но это случалось так редко, что подобное можно и не учитывать и вовсе. 

После умывания мать расчесывала его густые, уже отросшие волосы специальной гребенкой из кости шерфу. И вдруг ее пальцы замерли.

— Стилгар, — позвала она, и в ее голосе прозвучала тревога, смешанная с изумлением.

Отец подошел, его тень упала на мальчика. В его глазах, обычно спокойных, как глубина ночного неба, мелькнуло что-то острое, почти испуганное.

Сергей не понимал. Он чувствовал себя нормально. Но взрослые перешептывались, касаясь его головы. Потом мать осторожно раздвинула пряди у его висков. И тут он сам увидел в крошечном полированном обломке зеркала, добытом в какой-то давней набеге, среди иссиня-черных волос, общих для всех фрименов, у корней пробивалась тонкая, но явная седина. Не желтоватая от песка и солнца, а чисто-белая, как соль на дне высохшего бассейна, как звезда в безлунную ночь.

В их жилище воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом ветра снаружи. Для фрименов, чья жизнь была вписана в неумолимые циклы Пустыни, любая аномалия была знаком. Плохим или хорошим — предстояло решить.

На совете старейшин ситча, где его должны были наречь именем, Литэм долго смотрел на мальчика, потом медленно поднял руку, призывая к тишине, требуя внимания к своим еще не произнесенным словам.

— Мы знаем приметы — послышался его скрипучий, как скрежет песка по камню, голос. 

— Седина  удел стариков, отдавших воде свою силу. Но седина у ребенка… Это не знак слабости. Это…. знак отличия. Пустыня отметила его. Она дала ему свое имя раньше, чем положено. И мы, те кто собрались здесь, те кто должны были наречь этого юного человека не вправе перечить ей.

Он повернулся к Стилгару.

— Твой сын с тех пор, как начал ходить, слушал песок так, как не слушают иные за всю жизнь. Его вопросы были вопросами воина, а не ребенка. Его глаза видели дальше дюн. Я считаю, что Пустыня дала ему свою бледную метку, потому что он пришел из другого места. Не географического. Из места в душе. Он  Амелал. Белая Звезда. Путеводный знак в ночи. Проводник. Так он и будет зваться отныне, до своего испытания водой.

Имя Амелал легло на него не как ярлык, а как мантия. Одни смотрели с суеверным страхом, другие  с растущим любопытством. Для Сергея это было подтверждением его инаковости, но теперь эта инаковость получила легитимность в глазах племени. Он был не просто странным ребенком. Он был отмеченным. Это давало и право, и бремя.

И вскоре пришло время познать главное бремя и главное богатство Арракиса  спайс, меланж.

До этого меланж для него был просто словом, запахом, сладковато-пряным ароматом, который иногда витал вокруг взрослых после особых ритуалов или в моменты крайнего утомления. Он знал, что это то, за чем приходят люди с далеких миров, то, что приносит на его планету войну и смерть. Но для фрименов спайс был чем-то гораздо более глубоким и страшным.

Его первое соприкосновение с добычей произошло не в глубокой пустыне, а на краю Скалистого Гребня. Стилгар и несколько мужчин, включая Литэма, взяли его с собой, сказав лишь. 

— Пришло время увидеть дыхание самой Пустыни. И его цену.

Они двигались ночью, под холодными, ясными звездами, чей свет окрашивал песок в цвет вороненой стали. Никаких факелов, только знание пути. Наконец, они спустились в узкий каньон, где воздух был неподвижен и пах пылью и чем-то еще чем-то острым, чем-то живым.

— Смотри, Амелал, — прошептал Стилгар, указывая на склон. 

— Дыхание Шаи-Хулуда.

В слабом свете звезд Сергей увидел странное, мерцающее марево. Казалось, сам воздух дрожал и переливался над участком песка, испуская едва уловимое золотистое сияние. Это был газовый карман, продукт брожения под песками, предвестник спайса.

— Здесь, под нами, спит Преобразователь, — взял слово Литэм. 

— Его тело перерабатывает песок и воду в меланж. Иногда он выдыхает. Этот выдох  и есть начало. Но ловить его голыми руками смерть. Газ опаляет легкие, сводит с ума. 

Они не стали добывать пряность здесь. Это была лишь демонстрация. Настоящую добычу показали ему через несколько дней, на рассвете, после того как разведчики сообщили о цветении в пяти километрах к югу.

Картина, открывшаяся Амелалу, навсегда врезалась в память. Это не была подпольная лаборатория или шахта, где производят что-то запретное. Это было таинство которое приоткрыли перед ним опираясь на его новый статус, продолжая обучать путям пустыни.

На дне обширной впадины песок был не желтым, а медленно переливающимся оранжево-золотым. Казалось, само солнце пролилось на это место и застыло. Воздух гудел от насыщенности меланжем, его запах был настолько густым, что его почти можно было потрогать. Десяток фрименов, обернутых в несколько слоев ткани, с закрытыми респираторами лицами, двигались среди этого сияния с церемониальной медлительностью. Они не копали. Они собирали. Длинными, изогнутыми костяными лопатками они аккуратно снимали верхний, пропитанный эфирами слой песка и переносили его на большие растянутые шкуры.

— Каждое зерно это капля нашей воды, воплощенная в иной форме, — тихо объяснял Стилгар, наблюдая с гребня дюны. 

— Шаи-Хулуд пьет воду, которая скрыта глубоко. А возвращает он ее вот так, золотым песком, что продлевает жизнь, обостряет ум, открывает двери в странные видения. Для пришельцев это просто товар. Для нас… это сама Пустыня. Ее слезы и ее смех. Ее яд и ее лекарство.

Фримены добывали спайс не для продажи. Они добывали его для себя. Меланж был неотъемлемой частью их культуры, медицины и духовности.

Литэм позже посвятил его в некоторые тайны.

— В малых дозах, — говорил старик, растирая в ладони щепотку оранжевой пыли, — спайс лечит раны пустыни на теле человека. Он помогает легким дышать ядовитым воздухом, глазам  видеть в темноте. Он обостряет рефлексы, чтобы ты мог увернуться от когтей смертоносного скорпиона или клинка врага. Перед долгим переходом через Пустошь мы принимаем крупицу она замедляет метаболизм, помогает телу беречь воду.

Он показал мальчику, как готовят настой выносливости, крохотную дозу меланжа, растворенную в капле воды с добавлением горьких кореньев. Это был эликсир для разведчиков и охотников.

— Но есть и другая сторона, Амелал, — предупреждал Литэм, и его лицо становилось суровым. 

— Большая доза открывает Внутренний Взгляд. Ты видишь то, чего нет. Слышишь шепот предков в ветре. Джины шепчут свои лживые обещания. Пустыня говорит с тобой напрямую. Это опасно. Можно потерять себя, раствориться в видениях и никогда не вернуться к песку под ногами. Только пророки и старейшины рискуют заглядывать так глубоко, и то лишь в крайней нужде, чтобы услышать волю Пустыни.

Именно здесь Сергей начал понимать истинную трагедию своего нового народа. То, что для фрименов было священным даром, квинтэссенцией их симбиоза с планетой, для Империи было всего лишь товаром. Пряностью. Лекарством для богатых стариков, позволяющим жить веками. Средством для навигаторов Космической Гильдии, которые не могли без него путешествовать между звездами.

Они даже не понимают, что потребляют, с горечью думал он, глядя на золотой песок в ладони Литэма. Они пьют слезы Арракиса, выжатые из его недр рабским трудом и пролитой кровью. А платят за это не водой единственной истинной валютой здесь, а кусками железа и пустыми обещаниями.

Однажды вечером, сидя у огня, где жарилось мясо ящерицы, Амелал спросил у отца.

— Если спайс так важен для людей со звезд, почему мы не торгуем им сами? Чтобы мы не стали богатыми?

Стилгар долго смотрел на пламя, его лицо было похоже на древнюю каменную глыбу.

— Богатыми водой, ты имеешь в виду? — уточнил он не меняясь в лице. 

— Потому что тот, кто контролирует спайс, становится целью. Маленький ситч, у которого есть золотой песок, это ящерица, замеченная хищником. Харконнены, Имперские войска, другие ситчи… все придут с железом в рука. Мы добываем ровно столько, сколько нужно нам для жизни и для обмена на то, что нельзя добыть в пустыне. Определенные металлы, лекарства. Мы прячем места добычи. Мы перемещаемся. Мы растворяемся. Наше богатство  не в мешках со спайсом, Амелал. Наше богатство в умении быть невидимыми для тех, кто его хочет украсть. Торговля  это открытая дверь. А открытая дверь в пустыне впускает не только гостя, но и песчаную бурю.

Это был урок геополитики от вождя племени. И Сергею, знавшему о нефтяных войнах и стратегических ресурсах, он был ясен как день. Фримены были не примитивными дикарями. Они были партизанами, сидящими на самом ценном месторождении во Вселенной и отчаянно маскирующими этот факт, чтобы выжить. Их культурное отношение к спайсу  как к священному, опасному дару  было не суеверием, а гениальной социальной технологией сдерживания. Оно предотвращало жадность внутри племени и создавало психологический барьер против бездумной эксплуатации.

Став Амелалом, Белой Звездой, и познав тайну золотого песка, Сергей как фримон сделал еще один шаг к своей цели к пониманию своего народа. C небывалой для себя четкостью он осознал, что чтобы подготовить фрименов к будущим бурям, ему нужно будет не только учить их тактике. Ему нужно будет осторожно, тонко изменить их отношение к главному источнику своего унижения и своей силы. Им предстоит научиться не просто прятать своё богатство, но и использовать его как оружие. Как кинжал, спрятанный в складках плаща-накопителя.

И первым шагом на этом долгом пути стало для него собственное, крайне осторожное экспериментирование с микроскопическими дозами меланжа под присмотром Литэма. Он не искал пророческих видений. Он искал того, что могло бы дать ему преимущество, малейшего усиления рефлексов, обострения восприятия, расширения границ сознания. Всего того, что могло сделать из солдата прошлого сверхчеловека будущего. Солдата, который помнит. Солдата, который готовится. Белую Звезду, освещающую путь в грядущей тьме.