Екатерина Гопенко / Ekaterina Gopenko 

English translation will follow below.
Здесь лежит полное видео с моего концерта 7 декабря в Лондоне. Да, я всем говорю, что это мой день рождения - потому что долго объяснять.

Но я объясню. Дело в том, что в нашей семье женщины рождаются только в большие религиозные праздники. Например, моя мама родилась в День Всех Святых, меня же угораздило появиться на свет ровнёхенько в Рождество - 25 декабря. Праздновать свой день рождения, и уж тем более играть в этот день концерт в Европе - удовольствие ниже среднего. Твой праздник просто теряется в Рождестве. Поэтому (хозяйка я своей судьбе или нет?!) я решила, что переношу свой личный праздник на 7 декабря - День Святой Екатерины, День моего ангела.

Одним словом, 7 декабря я творила что хотела. Играла свои песни, которые вы знаете по моей группе "Немного Нервно", а ещё - презентовала свой новый англоязычный проект. Имя ему - "Sevrin Fay". И в нём мы будем играть всё те же вошлебные песни, но уже на других языках. И пусть все маленькие помощники, домашние эльфы, лесные духи, сирены прибрежных скал и владетели просторов цвета туркуаз благословят нас на этом пути!

Самым
страшным временем года в детстве, конечно, была зима. Зимой
казалось, что грань между жизнью и смертью почти стирается бесконечным числом маленьких странностей и незаметных ритуалов.
Тридцать лет спустя, я уже не могу вспомнить, когда именно бабушка Евдокия устраивала поминальную ночь. Помню только, что утра в ту пору начинались с того, что нужно было согреть над конфоркой металлическую ложку и приложить её к разрисованному морозом оконному стеклу. Тогда маленькая лунка оттаивала и на некоторое время становилась прозрачной. За стеклом стояла темнота. Тёплые квадратики окон в доме напротив силились этот мрак разогнать, но куда им было справиться с
такой большой ночью.
Мы жили тогда впятером в сталинской двушке: родители в одной комнате, мы с братом — в другой. Бабушка Евдокия ночевала на кушетке, стоящей в нашей комнате. Дни она проводила на кухне, беспрестанно по мелочи хлопоча по хозяйству — перебирала крупу, лущила орехи, пекла блины. Звон посуды и бряцание столовых приборов наполняли квартиру с самого утра. Приборы в нашей семье были общими — все, кроме ложек. Видимо, пришедшие из разных наборов — они отличались размером, формой и узорами на ручках. Самая старая, гладкая, c наполовину «съеденной» лопастью была у Евдокии. Бабушка хранила её почти семьдесят лет — пронесла с собой через сумбур революции, великую войну и голодные послевоенные годы.
Зимой Евдокия вывешивала за окно кусочки сала на нитке, летом — сыпала крошки на широкий карниз. Она верила, что с птицами приходят вести от умерших родных.
А ещё послания с того света приходили с лавровым листом, который попадался в тарелке супа. Нам с братом полагалось такой лист передать бабушке, а она внимательно вглядывалась в него и потом говорила:
— Пишет вам дедушка Платон, — в семье, где родилась Евдокия, было одиннадцать детей. Выжили только трое. — Шлёт вам привет и говорит, чтобы не баловались.
Или же:
— Это письмо от дедушки Лёни, — муж её, наш дед, погиб молодым, даже до тридцати не дожил, оставив жену с двумя малыми дочерьми. Второй раз бабушка замуж не пошла, так и жила вдовой. — Он передаёт, что завтра пойдёт снег.
Мы эти письма воспринимали со всей серьёзностью. Даже надиктовывали обратные послания, прежде чем вернуть лавровый лист в суп и притопить его. Тем более, что если дедушка Лёня обещал снег, то на следующий день снег непременно шёл.
На Рождество Евдокия всегда готовила кутью — несладкую рисовую кашу, в которую она добавляла вымоченный в воде изюм. Бабушка раскладывала кутью в две стеклянные пиалы — дед привёз их из Чехословакии ещё до свадьбы — и ставила кашу в холод между стёклами кухонного окна.
Одна пиала предназначалась живым, другая —  мёртвым.
Кутью для живых ели на Рождество. Блюдо же для мёртвых оставляли в холоде ещё на несколько дней. А потом наступала поминальная ночь.
Вначале, в нашу комнату приносили круглый стол, обычно стоявший на кухне. Его накрывали застиранной, но все ещё белой скатертью с кружевным краем — самой нарядной из тех, что были в доме. В этот момент нам с братом ещё позволялось прятаться и играть под столом.
А потом на стол ставили пиалу с кутьёй. Когда я выглядывала из-за края стола, в электрическом свете она казалась мне неприступной стеклянной крепостью, затерянной на просторе бесконечной снежной степи. Одиннадцать алюминиевых ложек расставляли вокруг пиалы так, чтобы черенок упирался в скатерть, а лопасть касалась края блюда.
Это были ложки для мертвецов. Ставя на стол каждую из них нужно было произносить имя покойного. Одно за другим Евдокия называла имена восьми усопших братьев и сестёр, родителей, мужа. Ложки медленно вынимались из полотняного мешочка и выстраивались вокруг кутьи, как стражники, готовые нести долгий и опасный ночной караул.
Когда приготовления были окончены, бабушка гасила свет, и все выходили из комнаты. Дверь запирали, и до рассвета было настрого запрещено входить туда, где должны трапезничать мёртвые.
В эту ночь время тянулось медленно и жутко. Мы с братом прятались под одеялом на импровизированной постели, сооружённой для нас в родительской комнате из покрывал и диванных подушек. Часы тикали на полке серванта, и мне казалось, что между их размеренными шагами я слышала что-то ещё. Будто какие-то шорохи раздавались за стеной, в запертой комнате. Однажды я даже услышала, как на стол упала алюминиевая ложка.