На закате дня

Себя приносишь в жертву.

А нужна ли цель?

Шаг из холодной логики Правосудия оказался шагом в отсутствие всякой логики. Норта не упала и не полетела, она подвисла в темноте. Свет появился перед глазами медленно, проступая пятнами. Когда глаза привыкли к свету, Норта поняла, что видит мир перевёрнутым.

Её волосы теперь как тёмно-русая гирлянда, тянулись вверх. Нет, на деле к поверхности далёкой, покрытой тиной воды. Она висела в нескольких метрах над болотной гладью, зацепившись за корни гигантского старого дерева, которое тоже росло вниз, из мутного неба, и уходило кроной в тёмную воду. Её руки свободно свисали и, казалось, вбирали в себя черноту той воды, становясь еще тяжелее.

Потом появилось ощущение верёвки. Оно возникло не снаружи, а изнутри, будто волокна пеньки проросли сквозь кости и сухожилия её правой ноги.

Тело сначала запротестовало, и Норта панически задёргалась. Бедная её головушка гудела, кровь стучала в висках пульсирующей болью. Мышцы живота и спины горели огнём, пытаясь хоть как-то изменить положение. Потом боль постепенно притупилась, стала фоновым шумом, таким же постоянным, как свист ветра в ушах. Нога в петле онемела. Девушка больше не чувствовала ни верёвки, ни сучковатой коряги, на которой держалась. Чувствовалась только тяжесть всей её массы, давящей на одну точку. Она стала не человеком, а гирей, висящей на невидимом крюке.

Её медальон в форме звезды, обычно прилегавший к груди, тоже оттянулся вниз, в сторону болота, будто его тоже манила эта черная гладь. Он не качался, а застыл в самом низу своей короткой траектории, тяжелый и недвижный, как якорь, тянущий вниз.

Он был ее личным отвесом, безжалостно указывающим, где находится низ. Тот самый низ, куда ее тянула вся тяжесть перевернутого мира. Теперь пристанище её подруги висело не как украшение, и не как поддержка, а как гиря. Самый знакомый предмет в этом мире стал другим, просто потому что повернулся на 180 градусов вместе с ней. И в этой перевернутости заключалось молчаливое, неопровержимое доказательство: все изменилось.

Норта не знала, можно ли услышать молчание. Но она почувствовала, как внутри медальона что-то дрогнуло, некое напряжение, с которым держат удар.

Звёздочка молчала не потому, что не хотела говорить, она молчала, потому что тоже боялась. Её мир — этот звёздчатый панцирь, три сантиметра в диаметре, полированный холод. И сейчас этот мир висел вверх ногами вместе с телом Норты.

Норта вздрогнула. Она впервые осознала: Элеонора не просто помощница и голос в голове. Она такой же пленник, только её камера ещё теснее, а срок предельно бесконечен.

— Нора, — позвала она тихо, — ты... как ты там?

Голос пропал, не долетев до ушей. Звук здесь впитывался, как вода в мох.

— Повешенный, — звёздная пленница всё же расслышала её шёпот, — Аркан добровольной жертвы, остановки, нового взгляда.

— Надолго мы здесь застряли?

— Неизвестно, — Нора говорила как-то неуверенно, — по идее ты должна принять свой Ноль не как пустоту, а как чистую возможность, которая содержит в себе ВСЕ варианты, включая бездействие.

Девушки надолго замолчали, обдумывая своё положение. Время совсем не текло в этом месте, оно загустело, как и туман. Сначала Норта считала удары сердца: раз, два, тридцать, сто. Потом сбилась, потом поняла, что сердце бьётся не в такт секундам, а в такт каплям, сочащимся с её волос. Капля. Удар. Пауза. Капля. Удар. Более долгая пауза.

Смотреть было некуда, кроме как на болото. Чёрное, маслянистое влажное зеркало, неподвижное и бездонное. Оно не пугало, оно притягивало взгляд. И Норта начала изучать этот омут. Иногда ей казалось, что чёрная гладь приближается на сантиметр, потом ещё. Или это она понемногу проседала? Не было способа проверить.

Она попыталась вспомнить лица, имена, отдельные сцены из своей прошлой жизни в доме отца. Они всплывали обрывками и уплывали обратно в молочно-белое ничто, как рыбы в мутной воде. Туман затягивал не только пейзаж, он затягивал память.

Иногда она закрывала глаза. Но под веками было не темно, там тоже был тот же самый туман.

Долго. Скучно. Без надежды на избавление. Просто состояние. Вечное, монотонное, сейчас растянувшееся в бесконечную, липкую ленту времени. Самое страшное было не в том, что это никогда не кончится. Самое страшное было в том, что она уже почти смирилась, что это её новая форма существования. Подвешенная, перевёрнутая, медленно капающая в чёрное зеркало внизу. И в этом не было драмы, а была только утомительная, невыразимая скука забвения.

— Нора, — опять позвала Норта свою подругу, — почему ты молчишь?

— Не хотела тебе мешать.

— Что?! Чему ты можешь помешать? Висеть?

— Видишь, ли, мой милый Шут, твоё повисание на Древе Познания это не наказание, а символ добровольной жертвы для получения мудрости, скрытого, внутреннего знания. Аркан даёт отсылки к Одину, к Христу, апостолу Симону.

— Я сама себе напоминаю только Буратино, когда его повесили на дереве разбойники.

— Удачный образ! — восхитилась Элеонора, — ведь Буратино всё же стал умнее, повисев вниз головой, как минимум, перестал доверять мошенникам. Ты хочешь сказать, что это твой путь, помудреть легко, само собой, по умолчанию, без осознанных жертв?

— Точно! Поэтому, давай я не буду медитировать, чтобы не сойти с ума. Поговори со мной! — взмолилась Норта.

— Возможно, ты и права по-своему. Я писатель, созерцатель, для меня заточение в медальон и эта пауза, это подвешенное состояние — творческая среда, где рождаются истории. Я могла бы провисеть здесь вечность, придумывая сюжеты о каждой пылинке в белизне. А ты Шут, путник, тебе нужно действовать, для тебя эта пауза мучительна. Твоя сущность — шагать в неизвестность, а здесь шагнуть некуда.

— Вот и рассказывай мне свои истории! Может быть, они и будут моими шагами не в прямом, а в переносном смысле. Ведь у нас здесь нет ничего, кроме тебя, меня и этого тумана. Но у тебя в голове тысячи сюжетов, а в моей смутные знания о картах. Это единственные инструменты в нашем распоряжении. Давай просто... попробуем их сложить как пазлы. Ты показывай кусочек, а я буду искать его место в общей картине под названием "Колода". Что-то да прояснится.

Наступила длинная пауза.

— Это идея, — наконец сказала Нора, и её голос был странным, она вспомнила, что в подобную "угадай-ку" они играли в Аркане Жрица, но Норта-то не помнила произошедшее там, а тем не менее предложила подобную игру, — ладно, вот тебе первая зарисовка.

"Рыцарь в сверкающих, но намертво заржавевших доспехах яростно рубит мечом стену неприступной крепости. Каждый удар отскакивает беззвучно, но он бьёт снова и снова, тратя последние силы на борьбу с тем, что нельзя победить силой. Его доблесть стала бессмысленным, изматывающим ритуалом."

— Рыцарь Мечей, — поняла Норта, — перевёрнутый. Это не храбрость, это одержимость движением без направления. Сила без вектора, которая забыла, зачем она нужна. Слишком простая загадка! Нора, давай сложнее!

— Хорошо, вот тебе набросок рассказа под названием "Контур", — голос Элеоноры дрогнул, но она заставила себя говорить ровно, — жил-был один картограф...

Норта вздрогнула от этого "жил-был". Сказка? Здесь, в болоте, где время застыло как желе, Нора решила рассказать ей сказку!

— Марк. Немолодой уже человек. Составлял карты труднодоступных мест — гор, ущелий, пещер. Он не был героем. Он был...

Нора запнулась. Медальон на груди Норты чуть потеплел, будто подруга собиралась с мыслями, перекатывала их, как камешки на языке.

— Он был тем, кто выжил.

— Выжил? Что значит, выжил? — переспросила Норта. Голос отдался эхом в грудной клетке, слишком гулким, слишком одиноким.

— Три года назад, в расщелине в горах. Они работали вдвоём — он и Борис, его друг, его напарник. Сорок лет вместе ходили в горы. Сорок лет карт, чернил, палаток, общего молчания у костра. И вот — камнепад. Узкий проход. Борис успел оттолкнуть Марка, а сам... — Нора сделала паузу, — сам не успел отпрыгнуть, повис над пропастью...

— Боже, — выдохнула Норта. Её пальцы непроизвольно сжались в кулак, ногти впились в ладонь, — и что он сделал? Этот Марк?

— Застыл, — голос Норы был глухим, почти безжалостным, — он смотрел, как медленно скользят по камням пальцы Бориса, и не мог двинуться. Его тело сковало страхом, он не мог заставить себя подойти к краю, готовому обвалиться. А Борис выбрал его спасти и проиграл.

Верёвка на ноге Норты натянулась. Или ей показалось.

— С тех пор Марк перестал выходить из дома, — продолжила Нора, — несколько лет, он даже не считал сколько, провёл в трёх комнатах, коридоре и кухне. Входная дверь стала для него краем мира. За ней на него нападала паника, удушье, казалось, что стены сходятся, давят, не дают дышать. Он сам себя запер и считал, что это справедливо.

— А на самом деле? — спросила Норта.

— А на самом деле он просто боялся. Но не гор и не тесных пространств, а того, что если он выйдет, ему придётся жить дальше. Жить с грузом "я не спас" — тяжелее, чем умереть.

Норта молчала. Под ней, в чёрной глади болота, медленно разошлись круги... или ей померещилось?

— И что дальше? — хрипло спросила она.

— А дальше, — Нора сделала глубокий вдох, — стены начали двигаться.

Норта внимательно слушала. История незаметно захватила её целиком.

— Сначала исчезла кухня. Не просто дверь в кухню, а весь проём. Стена стала глухой, бесшовной, будто так и было. Обои, плинтус, трещинка в штукатурке — всё перетекало без разрыва. А из-за стены тикал таймер, но еду уже никак нельзя было достать.

— Это... — Норта сглотнула, — это же невозможно.

— Это его мир, — отрезала Нора, — в мире возможно всё, что сам себе придумал. А он придумал тюрьму. И тюрьма решила, что надзиратель ей больше не нужен.

— Подожди, — Норта дёрнулась, и петля на ноге тут же напомнила о себе острой болью, — ты хочешь сказать, что стены... они живые? Что они наказывают его?

— Нет, — тихо ответила Нора, — они не наказывают, они просто... исполняют. Он хотел запереть себя от мира — вот они и заперли. Он хотел, чтобы мир сжался до размеров, которые он способен контролировать, и мир послушался. И продолжал сжиматься дальше, потому что Марк забыл сказать "стоп".

— О боже, — прошептала Норта, — и что осталось?

— Кабинет, спальня, зал... И кусок коридора до входной двери, — голос Норы был бесцветным, — он измерял рулеткой: площадь уменьшалась, каждый день на полметра, иногда на метр. А однажды он проснулся и не смог найти дверь в кабинет, потому что кабинета больше не было.

Норта смотрела на свои руки. Они висели вдоль тела, такие белые, и такие бессильные, а капли с волос падали на костяшки — раз, два, три.

— И что он сделал?

— Ничего, — в голосе Норы вдруг прорезалась злость, горькая и усталая, — он звонил психотерапевту — она сказала, что это паническая атака. Звонил в службу доставки — они привезли продукты к двери, оставили на коврике, не замечая никакого подвоха. Он скоро перестал звонить, сидел в центре самой безопасной дальней комнаты и ждал.

— Чего?

— Что стены сомкнутся. И он перестанет чувствовать вину.

Норта вдруг резко, судорожно выдохнула, будто её ударили под дых.

— Ты злишься на него, — сказала она, — ты злишься, потому что он сдался.

— Я злюсь, — медленно, с усилием выговорила Нора, — потому что я узнаю в нём себя. Свои годы в чёрной пустоте, когда я ждала, что кто-то и что-то решит за меня. Свою трусость, свою веру в то, что если сидеть тихо и не дёргаться, боль уйдёт сама.

Медальон на груди Норты запульсировал слабым, тревожным светом.

— Она не уходит, — сказала Норта.

— Никогда, — эхом отозвалась Нора.

Тишина длилась долго. Потом Нора продолжила, и голос её звучал тише, сдавленнее:

— Однажды он всё же подошёл к двери. Не чтобы выйти, а чтобы просто коснуться ручки. И за ней не было лестничной клетки. Там была белая пустота. Бесконечная, беззвучная, бездна без дна и без стен, а прямо перед ним, в этой пустоте, парила его собственная дверь. А за ней — кабинет. Это теперь были последние квадратные метры жизни.

— И? — с нетерпением поторопила Норта.

— И он стоял на пороге. Между клеткой, которая вот-вот раздавит его, и пустотой, в которой нет ориентиров, нет опоры, нет возврата. И вдруг он вспомнил не смерть напарника, не скользкие камни, не тогдашний холод и не свой паралич. Он вспомнил пронизывающий ветер в горах, запах хвои. Как они с Борисом сидели на краю обрыва, пили чай из жестяных кружек, и Борис смеялся над его вечным ворчанием, что карты никогда не бывают точными. "Это потому, что мир живой, Марк. Живое нельзя разлиновать на квадраты".

— И он шагнул, — прошептала, догадавшись, Норта.

— И он шагнул.

— В пустоту?

— В неизвестность, — голос Элеоноры дрогнул, но она не заплакала, — дверь за ним исчезла, будто её никогда не было.

— И это... это хороший конец? — спросила Норта. — Он же погиб?

— Я не знаю, — честно ответила Нора, — я не знаю, что там, за белой пустотой. Может быть, смерть, а может быть, новые горы, которые он будет картографировать, пока не научится принимать их такими, какие они есть — без сетки координат, без масштаба, без легенды. Может быть, Борис ждёт его там с горячим чаем. Я не знаю...

Она замолчала.

— Я только знаю, что он перестал ждать, когда стены сомкнутся. Он выбрал движение. Даже если ценой движения стала гибель всего, что он считал собой.

Норта долго молчала. Ветви дерева, на котором она висела, тихо поскрипывали — или это скрипели её собственные кости, уставшие от неподвижности.

— Это ужасно! — всхлипнула Норта, — и так созвучно нашей туманной пустоте! Это Повешенный, да? Наказание, страх, отчаяние!

— Не совсем, я загадала Младший Аркан. Это Перевёрнутая Восьмёрка Мечей: внутренняя тюрьма, герой, запертый в ловушке собственной психики.

— То есть, в перевёрнутой Восьмёрке Мечей тюремщик — ты сам? — история встревожила Норту, её мозг судорожно искал выхода из её неудобного положения. — А когда он шагнул... это стало прямой Восьмёркой?

— Не думаю, — Нора вдруг усмехнулась, устало и почти тепло, — может, он просто выпал из колоды? Перестал быть картой. Стал... человеком.

— А я? — Норта, наконец, правильно поняла посыл истории. — Я сейчас кто? Перевёрнутый Шут, который боится прыгнуть? Или Прямой Повешенный, который выбрал висеть, потому что так безопаснее?

— Ты та, кто задаёт эти вопросы, — ответила Нора, — а значит, ты уже не висишь. Ты ищешь опору там, где её нет. Это и есть первый шаг.

— Скорее двенадцатый, — поправила Норта, — первый был, когда я взяла колоду.

— Тогда, — голос Звёздочки был совсем тихим, почти нежным, — может, хватит считать шаги? Просто сделай следующий.

Норта закрыла глаза. Под веками теперь был не туман. Под веками была та белая пустота, парящая дверь, силуэт старика на пороге, который вдруг перестал быть стариком и стал просто человеком, уставшим от собственного страха.

Она открыла глаза.

— Нора, ты же умерла в своём мире, а вот теперь снова живая.

— Ну, по сравнению с Бубликовым, — непонятно ответила Элеонора.

— Ты права, мне надо упасть и будь, что будет. Разве не это девиз Шута? — сказала наша Подвешенная Шутиха, — но если у меня не выйдет, ты будешь должна мне вторую историю. Про кого-нибудь, у кого ничего не получилось...

— Договорились, — отозвалась Элеонора, — у меня есть отличная зарисовка про одного альпиниста, который забыл верёвку, зато взял с собой бутерброды.

— Это правда?

— Нет. Но я придумаю.

Норта улыбнулась. Впервые за всё время, проведённое в этом болоте, улыбнулась по-настоящему. И вода под ней дрогнула, послушно, как струна. Верёвка натянулась до предела.

Боль вернулась, оглушительная, реальная. Но вместе с ней вернулось и новое знание. Норта больше не висела пассивно, она раскачивалась. И с каждым взмахом тёмная точка в воде становилась чётче. Это был не просто ил. Это был проход, воронка, портал.

Верёвка на её ноге горела, но уже не жгла. Она пела тонкую, вибрирующую ноту.

В последнем, самом широком взмахе, когда её тело стало почти параллельно водной глади, она увидела своё отражение в зелёной мути. Своё перевёрнутое лицо. И улыбнулась ему.

— Я принимаю, — прошептала она. И перерезала внутренним усилием не верёвку, а свой страх перед падением. Верёвка в тот же миг исчезла. Она полетела вниз, в тёмный глаз болота.

Вода, на удивление, не была холодной. Она была плотной, как масло, и беззвучной, она обволакивала, затягивала глубже. Свет зелёного неба остался где-то наверху, сужаясь в точку. Вокруг воцарилась абсолютная, беспросветная тьма.

Падение длилось вечность. И закончилось оно не ударом. Оно закончилось тишиной после долгого звона в ушах. И ощущением твёрдой, холодной земли под спиной.

Норта открыла глаза. Она лежала на спине. Над ней было не зелёное болото, а небо, похожее на низкий, серый, безликий потолок. Воздух пах остывшим пеплом и высохшими костями. Где-то вдали, нарушая гнетущую тишину, мерно стучали копыта одинокой лошади.

Она подняла руку перед лицом. Это была её рука, но в этом мертвенном свете кожа казалась полупрозрачной, будто отблёскивала последнее воспоминание о жизни.

Рядом, на серой земле, лежал медальон. Его поверхность была матовой, глухой. И лежал он не ровно, а под странным, неудобным углом. Норта перевернулась на бок, подползла и взяла его. Металл был ледяным.

— Нора? — тихо позвала она. Тишина в ответ была громче любого стука копыт.

Она подняла голову и огляделась. Бескрайняя равнина серой пыли. Ни деревьев, ни воды, ни дорог. Только бесконечная, унылая плоскость, уходящая к горизонту под одинаково серым, низким небом. И в той дали, куда вели следы её собственного падения, виднелась одинокая, худая фигура в чёрном балахоне, ведущая под уздцы бледную лошадь. Они шли не спеша, но неотвратимо. И направлялись прямо к ней.

На ноге у Норты не было уже ни верёвки, не было и боли. Была только пустота, холоднее медальона. И понимание. Падение привело сюда, в мир, где не нужно гадать, чтобы понять, какой Аркан ждёт её теперь.