Тени на дороге

От мыслей твоих тайных,

Черной и белой.

Когда глаза Норты привыкли к темноте, она поняла, что стоит посреди невозможного мира.

Небо над ней было тёмно-синим, тяжёлым и низким, оно нависало так, что хотелось пригнуться. Луна висела огромным шаром, занимая треть небосвода, и её поверхность дышала. Кратеры то расширялись, то сужались, будто кто-то невидимый сжимал и разжимал кулак. В центре диска проступало расплывчатое лицо, оно менялось, казалось то старческим, то детским, то вовсе лишённым черт. И ещё оно хмурилось, глядя вниз, на то, что творилось в этом безумном мире.

Норта стояла на берегу чёрного озера. Деревца, растущие поодаль были все искривлённые, неестественным образом изогнутые, их ветви закручивались в спирали и указывали в разные стороны, словно они пытались убежать, но не могли сдвинуться с места. Окружающее напоминало кошмарный сон, от которого невозможно проснуться.

Норта вспомнила одно умное словечко своей звёздной подруги: : "Девиантная Луна" — вот как бы та охарактеризовала этот пейзаж и этот мир. Нора любила такие странные названия и всегда использовала их удивительно точно.

Вода в озере не отражала луну, она впитывала её свет, становясь от этого ещё темнее. Но главное, что встревожило девушку — из глубины озера медленно, но неумолимо выползало Нечто, чьи очертания сначала показались ей просто игрой теней, но быстро обрели пугающую реальность.

Сначала Норта увидела щупальца: четыре гибких, маслянистых отростка выползли на берег, ощупывая песок с той же осторожностью, с какой слепой ощупывает незнакомую дорогу. За ними показалось скользкое тело с огромными глазами, похожими на человеческие. Они смотрели прямо на Норту. В них было только бесконечное, древнее любопытство, которое пугало даже больше, чем любая агрессия.

Норта в ужасе отшатнулась. Чудовище было огромным, его щупальца тянулись к ней, и она уже готова была бежать, но вдруг вспомнила, что теперь шагает по Арканам Таро одна, без своей верной подруги, и должна сама думать, анализировать и принимать решения.

— Осьминог, — выдохнула она, заставляя себя остановиться и рассуждать логически, — осьминог вместо рака. Почему меня здесь встречает именно он? Должен же быть в этом какой-то смысл?

Норта знала, что осьминог выпускает чернила, когда пугается, а это отсылка к тому, что страх так же окрашивает наше восприятие в мрачные тона. Чернила страха — вот что это такое!

— Я вижу только четыре щупальца из восьми, это может быть знаком, что самое страшное всегда скрыто в глубине, — продолжала Норта анализировать, слегка пятясь назад, — и ещё эта пасть с острыми зубами, тут явно постаралась моя искажённая фантазия, потому что у настоящих осьминогов таких зубов нет. Значит, я сама дорисовываю ужасы, которых нет.

Она глубоко вздохнула и заставила себя посмотреть прямо в эти огромные глаза, полные древней мудрости.

— Ты не чудовище, — смело сказала Норта, глядя в осьминожьи глаза, — ты просто мой страх, который я сама придумала.

Осьминог моргнул (оба глаза сделали это синхронно, словно подтверждая её слова), и его противные щупальца замерли, перестав тянуться к ней.

— Мне нужно пройти дальше, — продолжила девушка, удивляясь собственной смелости и тому, как спокойно звучит её голос. — Там, в этой темноте, может скрываться моя мать. Не так уж много мест осталось в Колоде, где она могла потеряться, и Луна — один из самых вероятных Арканов.

Чудовище медленно, очень медленно подняло одно щупальце и указало куда-то в сторону, где за озером угадывалась тропа, уходящая в туман. Потом оно развернулось и скрылось в воде, не оставив даже кругов на поверхности.

— Спасибо, — прошептала Норта и пошла туда, куда оно показало, чувствуя, как колени всё ещё дрожат от пережитого ужаса.

В конце тропы, по которой направилась Шутиха, маячили две высокие башни: чёрная и белая. Они были словно врата, через которые нужно будет пройти, и неизвестно, какая приведёт к спасению, а какая к ещё большим иллюзиям. Норта вспомнила, что именно такие башни изображались на Аркане Таро Луна, и поняла, что выбора у неё нет, нужно идти прямо, куда глаза глядят, доверяя интуиции.

Тропа стала шире, и по её обочинам стали появляться здания, не подчинявшиеся никакой логике. Двухэтажный особняк втискивался между лачугой размером с собачью будку и строением, которое росло не вверх, а вбок, переламываясь под прямым углом. У некоторых домов были лица: на месте окон — глаза, над дверью — рот, растянутый в неестественной улыбке.

— Кошмар продолжается... это всё сон, — сказала Норта вслух, чтобы услышать свой голос и убедиться, что она ещё реальна, — просто сон.

Из-за угла ближайшего дома вышла фигура с телом, которое было вытянуто, как пластилиновая колбаска, голова болталась на тонкой шее, а руки заканчивались пучками тонких длинных пальцев. Он шёл неровной походкой, спотыкаясь на ровном месте, и тихо напевал жутковатую мелодию. За ним бежала не то собака, не то волк, существо с оскаленной пастью и горящими глазами.

Норта отступила, прижалась спиной к кривому дереву. Дерево оказалось мягким и подалось под лопатками, как резиновое. Фигура и её питомец прошли мимо, не заметив её, будто она была невидимой или сама была частью этого кошмарного пейзажа.

— Нора!.. Мама!.. — ей так нужна была сейчас поддержка близкого человека, но приходилось полагаться только на себя и на те крохи знаний, что она успела получить за время путешествия.

Она двинулась дальше, стараясь не смотреть по сторонам, но видения лезли в глаза. Везде царила атмосфера безумия. Знакомый мир был как бы вывернут наизнанку. Норта узнавала образы из пройденных ей Арканов: вот милый пушистик Арт на камнях смотрит на неё пустыми глазами куклы, и от этого взгляда хочется закричать (поскорее отвернуться!), вот красавица-Императрица сохнет на глазах, рассыпается в прах, вот два безумных пса, воющих на луну, но это и не псы вовсе, а сфинксы из Колесницы.

— Это всё иллюзии, — шептала Норта, пытаясь убедить себя. — Просто сны и мои страхи. Этого ничего нет.

Девушка замотала головой, пытаясь прогнать морок. Но сумасшествие не отпускало.

В траве валялся свиток Жрицы, но он был совершенно пустым, ни единой буквы — тайное знание исчезло, остался только желтоватый кусок пергамента... На ближайшем дереве болтался игрушечный Шут-марионетка на ниточках, и его широкая улыбка была пугающим оскалом... Вот треснувшая пополам императорская корона, из трещины ползут муравьи...  Ещё одна игрушка — тряпичный Лев из карты Сила, пасть его заштопана грубыми нитками, не открывается... Жуть! И, наконец, кувшины Звезды, опрокинутые, пустые, из которых сыплется сухая пыль...

Она шла сквозь эти образы, и каждый шаг давался ей всё тяжелее. Страшные искажённые предметы притягивали взор, словно шептали, уговаривали остаться, посмотреть, забыться в этом бесконечном карнавале кошмаров. Но Норта знала: нельзя останавливаться, нельзя поддаваться, иначе она навсегда застрянет здесь, как те несчастные души, что бродят по этой проклятой земле.

Наконец она вышла на площадь. В центре площади, на старом разбитом монументе, который когда-то, возможно, изображал какого-то героя, а теперь был просто грудой камней, сидела женщина. Норта узнала бы её из тысячи — по спине, по наклону головы, по рукам, которые когда-то гладили её по волосам. Мама!

Мать пряла нить, хотя в реальной жизни вовсе не умела это делать, пряла всегда бабушка, и это было её ремесло. Да, точно, веретено было бабушкино, приметное, с резным узором, оно убаюкивающе крутилось в руках матери, нить тянулась от него в туман, теряясь в бесконечных слоях иллюзий, сплетаясь с другими нитями в огромный клубок чужих снов. Но сама мама... она была не здесь. Она тихо, быстро и безостановочно что-то говорила как заведённая.

— ...а если бы я не пошла тогда, если бы осталась, если бы не поверила им, если бы, если бы, если бы только... — слова накатывали волнами, переплетались, теряли смысл. — Он смотрел на меня, а я не видела, я думала, что так надо, что это ради неё, и тогда я подумала...

Норта подошла ближе, но мать ничего не замечала. Глаза её были открыты, но смотрели сквозь, в одну точку, будто следя за обрывками своих воспоминаний.

— Мама, — позвала Норта.

— ...нет, не мама, какая я мама, я бросила, ушла, оставила одну, вот если бы не побоялась, если бы...

— Мама, это я, Норта, — девушка уже почти кричала, пытаясь пробиться сквозь эту стену безумия.

— Норта, — эхом отозвалась мать, и в голосе её мелькнуло что-то похожее на узнавание, но тут же утонуло в новом потоке слов, — Норта спит, она не здесь, её никогда нет, когда она нужна, а я жду, я всё время жду, но дождаться нельзя, потому что время идёт назад...

Веретено монотонно жужжало, и нить обматывалась вокруг пальцев, запутывалась, рвалась и срасталась снова, создавая бесконечный узор, из которого не было выхода.

Норта смотрела на мать и чувствовала, как внутри закипает отчаяние. Она прошла столько Арканов, победила столько страхов, и теперь стоит перед той, кого искала, и не знает, как до неё достучаться.

— Я не могу тебя разбудить, — прошептала она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, — не знаю как.

И вдруг её осенило. Запахи! Вот валюта этого мира, сколько раз духи уже выручали Норту, служили волшебным эликсиром в тех или иных ситуациях. В лаборатории Мага она поняла, что ароматы это не просто приятные жидкости, а сгущённые смыслы, эссенции пережитого. Да, в Луне всё зыбко, всё иллюзорно, но духи — они настоящие, и запахи легче всего пробуждают память!

— Должно сработать, — сказала Норта себе, вытирая слёзы и собираясь с силами. — В этом мире ценится то, что сделано своими руками. Здесь работает только то, что прошло через тебя, что стало частью твоего пути.

Она села прямо на землю и в свете безумной луны разложила перед собой маленькие флаконы. Внимательно осмотрелась и вдруг поняла: каждый страх, каждую иллюзию, каждое сомнение этого места можно превратить во что-то другое, в то, что спасёт маму. Нора-Звёздочка так делала, когда очищала ядро колоды от боли и превращала её в свет. Она тоже сможет!

— Сейчас всё получится! — подбадривала она сама себя, вспоминая всё, что когда-то рассказывала Нора о значениях Старших Арканов. — Ведь минусы карты это те же плюсы, только вывернутые наизнанку. Нужно только найти правильный угол зрения.

Она взяла пустой флакон и начала собирать в него то, что было здесь, вокруг неё. А вокруг неё клубился густой молочный туман, он стелился по земле, обволакивал камни, прятал тропинки, но главное, у него был запах. Тонкий, почти неуловимый, как воспоминание о том, чего не было.

— Туман, — шептала она, проводя рукой по молочной дымке, — скрывает правду, застилает глаза, пугает неизвестностью, но он же даёт и возможность увидеть то, что скрыто от других. Если не бояться, то туман станет интуицией, способность видеть истинную суть вещей.

Она сжала горсть тумана, и он послушно стёк во флакон прозрачной, чуть мерцающей каплей.

— А больше всего здесь страха, это самая сильная эмоция — продолжила она, глядя на тени, что шевелились за каждым камнем, — он сковывает и парализует, он заставляет дрожать, видеть чудовищ там, где их нет, но он же и обостряет чувства, заставляет прислушиваться к себе настоящему. Пусть мой страх превратится в спокойное принятие любой правды, даже самой страшной, пусть он станет той силой, которая поможет выдержать любое откровение.

Мимо пролетел очень большой мотылёк, с крыльями размером с ладонь. Тень от него была огромной, драконообразной, но крылья мерцали в лунном свете, переливались серебром и синью. Норта протянула руку, и мотылёк сел ей на палец, доверчиво раскрывая крылья. Она осторожно стряхнула с них немного пыльцы в отдельный флакончик, и она засветилась, как звёздная дорожка.

— Чтобы видеть красоту даже в том, что кажется страшным, — уверенно провозгласила Норта. — Чтобы за чудовищной тенью разглядеть прекрасное создание, чтобы не бояться темноты, а находить в ней скрытые сокровища.

— Ещё Луна это сомнения, кто друг кто враг, куда идти в ночи? — спросила она те голоса, что шептали у неё в голове. — Сомнения мучают, не дают покоя, лишают сил, заставляют проигрывать одно и то же снова и снова, но без них нет выбора. Превратитесь в доверие к себе, станьте уверенностью в своём выборе!

Она поймала в флакон солёную каплю пота со своего лба. Всё в дело!

— Что еще? Мысли путаются, — она обвела рукой вокруг головы, будто собирая невидимую паутину. — Эта путаница мешает, запутывает, не даёт сосредоточиться, но она же и есть тот самый котёл, где варятся идеи. Путаница станет Вдохновением.

Затем по чистому наитию девушка провела пальцем по лунному камню, собрала с него иней и стряхнула во флакон, а когда тот растаял, добавил смеси холодный серебристый оттенок.

— Луна это неопределённость, — посмотрела она в ту сторону, где за туманом угадывалась тропа. — Она пугает неизвестностью, заставляет топтаться на месте, но она же и открываешь все возможности сразу. Какой плюс у неопределённости? Если только вера... Пусть станет верой в будущее.

Девушка подставила флакон под лунный луч, и тот послушно стек внутрь тонкой светящейся струйкой. Потом сорвала несколько травинок, растущих у камня, растёрла в пальцах — запах был горьким, терпким, добавила и его.

Норта посмотрела на флакон в своих руках. Внутри клубилось, переливалось, жило своей жизнью нечто, собранное из страхов и надежд этого места.

— Теперь главное, — прошептала она, — нужна формула, которая превратит всё это в единое целое.

Она закрыла глаза и вдруг, откуда-то из глубины, слова сами потекли наружу. Неужели в Звезде у неё открылся дар к стихам? Или это прощальный подарок подруги, которая теперь светит ей с неба? Норта зашептала, не замечая, что говорит вслух, не замечая, что каждое слово ложится в ритм, в такт её дыханию, в такт каплям, падающим во флакон:

Выгляни из Ночи-Тьмы,

Выведи из мира грёз,

И из страхов тюрьмы

Вырвись под сиянье звёзд…

Впереди пусть ясность ждёт

На уверенном пути,

Вой волков-собак замрёт,

К Солнцу надо нам идти!

Флакон в её руках дрогнул, внутри что-то щёлкнуло, заискрило. Смесь внутри закрутилась быстрее, цвета смешались, но не потеряли себя: каждый светил своим оттенком, но вместе они создавали нечто целое. Ничего резкого, ничего слепящего, только мягкий свет, похожий на тот, что был в Звезде, но теперь с оттенком лунного серебра.

Норта открыла глаза и посмотрела на своё творение. Внутри плескалась лунная вода, и в ней танцевали искры, рождались и гасли крошечные звёздочки, клубился туман, мерцал иней.

— Получилось, — прошептала она. — Я не знаю, как, но получилось. И стихи... Мои первые стихи! Такие неуклюжие, наивные, зато искренние, зато от всего сердца!

Она поднесла флакон к губам и тихо добавила:

— Это для тебя, мама, чтобы ты перестала бояться, чтобы увидела меня, чтобы вспомнила, кто ты есть на самом деле и вернулась.

Она поднялась и пошла туда, где в центре поляны сидела женщина с веретеном, плетущая бесконечную нить иллюзий.

***

Норта поднялась, подошла к матери и встала перед ней на колени.

— Мама, — сказала она тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал, — я принесла тебе подарок.

Она открыла флакон и брызнула несколько капель в воздух. Запах разлился мгновенно. Не резкий, не навязчивый, но от него невозможно было отмахнуться. На миг самой Норте показалось, что мелькнул знакомый аромат детства, тот самый, который был в её комнате, когда мать ещё была рядом. Молоко, мёд, чуть-чуть лаванды. Она зажмурилась и втянула воздух. Запах был слабым, почти исчезающим, но Норта поймала его краем сознания. В нём смешались её детство и боль, надежда и отчаяние, страх и отвага, одиночество и любовь. В нём было всё сразу — как в настоящей, не придуманной жизни.

Мать вздрогнула всем телом, будто сквозь неё прошёл электрический разряд... Её веретено замерло, а нить оборвалась.

— Что это? — прошептала она, и в голосе её впервые за всё время появилась осмысленность, человеческая интонация, а не механическое бормотание.

— Это ты, — ответила Норта, глядя ей прямо в глаза, — ты настоящая. Та, что пела мне колыбельные, та, что посадила рябину у моего окна, та, которая ушла, чтобы я жила.

Мать глубоко вдохнула. Глаза её прояснялись медленно, как рассвет после самой долгой ночи. Она посмотрела на Норту, и в этом взгляде было всё: узнавание, боль, радость, неверие, надежда.

— Норта? — выдохнула она, и это было не эхо, не повторение, а настоящее обращение. — Доченька?

— Я здесь, мама, я пришла.

Мать протянула руку, коснулась её щеки. Пальцы дрожали, но были тёплыми, живыми.

— Ты настоящая? — спросила она. — Ты не сон? Не очередная иллюзия, которая исчезнет, как только я моргну?

— Я настоящая, — Норта взяла её за руку, прижала к своей щеке, чтобы та чувствовала тепло её кожи. — Чувствуешь? Я тёплая и живая.

Мать заплакала. Слёзы текли по её лицу, смывая налёт безумия, возвращая в глаза свет.

— Как долго я спала, — прошептала она, — так долго не могла проснуться.

— Теперь всё позади, — Норта обняла её, прижала к себе крепко, как в детстве, когда мать обнимала её, спасая от ночных кошмаров. — Я здесь с тобой.

Мать покачала головой, всё ещё не веря.

— Знаешь, — сказала она, оглядываясь вокруг, — этот мир создал один художник. Патрик Валенса. Он не был тарологом, не изучал магию Таро, не верил в предсказания. Он просто ходил по заброшенным зданиям, по старым кладбищам, по местам, где время остановилось, и фотографировал всё, что видел. А потом встраивал эти снимки в свои карты, создавая из них этот безумный мир.

— Зачем? — спросила Норта.

— Потому что он помнил свои прошлые жизни, — тихо сказала мать. — И в каждой из них были потери. Он создал эту колоду не для гадания, а для того, чтобы показать сложную сторону жизни. Ту, где богатство и власть достаются ценой крови, где семья строится на костях, где любовь всегда немного больная. Здесь каждый искажённый дом вынут из его снов, каждый персонаж с двойным лицом — его собственное отражение, разделённое на то, что он показывает миру, и то, что прячет внутри. Я попала именно в эту Луну, потому что здесь живут все мои страхи, все мои сожаления, все мои "а если бы". Этот мир создан для таких, как я, для тех, кто не может простить себя.

— Но теперь мы вместе, — Норта сжала её руку. — И мы уйдём отсюда вместе. К Солнцу.

— К Солнцу, — повторила мать, и в голосе её зазвучала надежда.

Она поднялась, опираясь на Норту. Встала, расправила плечи, сбросила с себя оцепенение долгих лет, и вдруг улыбнулась той самой улыбкой, которую Норта помнила с детства, той, от которой на душе становилось тепло и спокойно.

— Ты сделала это сама? — сказала мать, кивнув на флакон в её руках.

— Я многому научилась за это время, — ответил Норта, пряча флакон в котомку.

— Я горжусь тобой, — Мать обняла её снова. — Ты даже не представляешь, как я горжусь тобой, моя девочка.

Они стояли посреди тающих иллюзий, и вокруг них медленно проступал настоящий лунный пейзаж: всё такой же странный, но теперь не пугающий. Где-то впереди, за горизонтом, уже пробивался первый солнечный луч.

— Пойдём, — сказала Норта.

И они пошли к Свету, держась за руки.