Поезд мчался на север. Впереди был Хогвартс, полный загадок, опасностей и людей, которым нужна была помощь. И Гарри был готов. У него был блокнот. И знание того, что иногда лучшая магия это просто умение слушать и задавать правильные вопросы.

Драко, который долгое время молчал, вдруг тихо сказал:

— Мой отец... он никогда не понимает. Я стараюсь, но ему всё мало.

— Это его выбор, — Гарри посмотрел ему прямо в глаза. — Ты не отвечаешь за его ожидания. Ты отвечаешь только за себя. И ты уже сделал первый шаг — ты остался здесь и слушаешь. Это твой выбор. И он правильный.

Крэбб вдруг тоже подал голос, впервые за всё время:

— А если родители говорят, что мы тупые? — он кивнул на себя и Гойла. — Мы правда не очень соображаем. Но мы стараемся.

Гарри улыбнулся им с искренней теплотой:

— Вы не тупые, вы другие, у каждого свой тип интеллекта. Кто-то силён в книгах, как Гермиона. А кто-то в верности, в умении защитить друга, в физической силе. Ваши родители могут этого не видеть, потому что у них свои представления об "уме", но это не значит, что вы ничего не стоите.

Гойл, до этого молчавший как рыба, вдруг просиял:

— Правда?

— Правда, — твёрдо сказал Гарри. — И знаете что? В Хогвартсе у вас будет шанс найти то, в чём вы сильны. Может быть, вы отличные защитники. Может быть, вы хорошо готовите зелья. Может быть, вы просто умеете слушать, а это редкий дар. Главное не закрываться и пробовать.

Крэбб и Гойл переглянулись, и в их глазах впервые появилось что-то похожее на надежду.

В купе снова повисла тишина, но не тяжёлая, а какая-то светлая. Каждый думал о своём. Рон гладил крысу и впервые не чувствовал себя хуже других. Невилл сжимал жабу и думал, что, может быть, бабушка не права. Драко смотрел в окно и пытался представить, каково это — выбирать самому. Гермиона записывала что-то в блокнот, она всегда записывала, но теперь её лицо было мягче. Крэбб и Гойл жевали шоколадных лягушек и чувствовали себя... принятыми.

Поезд мягко качнуло, и в коридоре послышался голос ведьмы с тележкой:

— Что-нибудь предложить вам, дорогие?

Гарри улыбнулся и повернулся к остальным:

— Ну что, берём шоколадных лягушек? Кажется, у нас тут начинается новая традиция.

И они взяли. И смеялись, и спорили о карточках, и чувствовали себя почти семьёй.

***

Но тут дверь купе снова отъехала в сторону, и на пороге появился рыжий юноша с табличкой "Староста" на груди, в безупречно выглаженной мантии и с таким выражением лица, будто он только что проглотил метлу.

— Рон! — строго сказал он, окидывая взглядом переполненное купе. — Я обыскал весь поезд! Мама будет в ужасе, если ты опять потеряешься! И что это за компания? — он оглядел Драко, Крэбба, Гойла и остальных с явным подозрением.

— Перси, — застонал Рон. — Мы нормально сидим, отстань.

— Нормально? — Перси вошёл в купе и поправил очки. — Ты сидишь с... — он запнулся, увидев Драко, и его лицо приняло выражение человека, пытающегося решить сложную дипломатическую задачу. — С мистером Малфоем? И с... — он посмотрел на Гермиону и Невилла, явно пытаясь вспомнить, из каких они семей.

— Перси, присядь, — неожиданно сказал Гарри, освобождая место рядом с собой. — Ты как раз вовремя. Мы тут как раз обсуждали важные вещи.

Перси колебался. С одной стороны, долг старосты требовал проверить все купе, с другой любопытство пересилило, и он аккуратно присел на краешек скамьи, стараясь не помять мантию.

— Мы говорили о самооценке, — пояснила Гермиона. — Гарри очень интересно рассказывает.

Перси снисходительно улыбнулся:

— Ну, я в этом разбираюсь. У меня, знаете ли, высший балл по всем предметам, я староста, и скоро, надеюсь, стану старостой школы. Это требует дисциплины и самоконтроля.

Гарри внимательно посмотрел на него. Очень внимательно. Перси под этим взглядом занервничал.

— Перси, — мягко начал Гарри, — можно задать тебе личный вопрос?

— Ну... если это не слишком личное...

— Когда ты в последний раз отдыхал? По-настоящему, не думая об учёбе, о долге, о том, что нужно быть лучшим?

Перси открыл рот и закрыл. Потом снова открыл:

— Ну... я... отдых — это непродуктивно. Нужно использовать время с пользой.

— Понятно, — кивнул Гарри, делая пометку в блокноте. — А когда ты в последний раз сделал что-то не идеально? Сознательно позволил себе ошибку?

— Ошибку? — Перси побледнел. — Я не ошибаюсь. То есть... стараюсь не ошибаться.

— Именно, — Гарри посмотрел на остальных. — Перед нами классический случай перфекциониста. Перси, ты устанавливаешь для себя недостижимые стандарты. Ты считаешь себя приемлемым, только если безупречен. Любое отклонение от идеала, даже маленькое, воспринимается тобой как катастрофа.

Рон хмыкнул:

— Это точно. Он всё делает по плану и по расписанию.

— Рон! — возмутился Перси.

— Подожди, — остановил его Гарри. — Давай разберёмся. Перси, скажи, ты когда-нибудь получал удовольствие от того, что сделал? Или только облегчение, что не провалился?

Перси задумался. Его лицо приняло растерянное выражение.

— Я... я горжусь своими достижениями. Меня хвалят, ставят в пример...

— А ты сам? — настаивал Гарри. — Без чужих похвал. Ты чувствуешь, что достаточно хорош?

Тишина. Перси молчал, и в этом молчании было больше правды, чем в любых словах.

— Вот в чём проблема перфекционизма, — сказал Гарри, обращаясь ко всем. — Человек устанавливает планку так высоко, что никогда не может её достичь. Даже когда он добивается успеха, он обесценивает его: "это недостаточно хорошо", "надо было лучше", "в следующий раз нужно больше стараться".

Гермиона заерзала. Она узнавала себя в этих словах.

— В результате, — продолжал Гарри, — человек живёт в постоянном напряжении. Он не позволяет себе отдыхать, потому что отдых — это "непродуктивно". Он не позволяет себе ошибаться, потому что ошибка — это "провал". Он не позволяет себе быть просто человеком.

Драко, слушавший внимательно, вдруг спросил:

— А это не то же самое, что просто быть ответственным?

— Нет, — покачал головой Гарри. — Ответственность это когда ты делаешь своё дело хорошо, понимая свои границы. Перфекционизм — это когда ты требуешь от себя невозможного и ненавидишь себя за то, что ты не бог.

Перси вздрогнул.

— Посмотри на себя, Перси, — мягко сказал Гарри. — Ты проверяешь брата, хотя мог бы довериться ему. Ты сидишь с нами, но твоё тело напряжено, ты готов вскочить и бежать по делам. Ты не здесь, ты всегда там, в будущем, где нужно что-то сделать, кого-то проконтролировать, где-то преуспеть.

Рон смотрел на брата и вдруг увидел то, чего не замечал раньше: тени под глазами, нервное подёргивание губ, вечно сжатые кулаки.

— Перси... — начал он.

— Ты прав, — вдруг тихо сказал Перси. — Я... я не помню, когда в последний раз просто сидел и ничего не делал. Мне кажется, если я остановлюсь, всё рухнет. Все поймут, что я... что я не...

— Не идеальный? — закончил Гарри. — И что? Кто из нас идеален? — он обвёл рукой купе. — Посмотри на нас. Мы все комок проблем и страхов. И знаешь что?

— Что? — прошептал Перси.

— Это нормально, это по-человечески. И только когда мы принимаем свою неидеальность, мы начинаем жить по-настоящему.

В купе повисла глубокая тишина. А лицо Перси впервые за весь разговор озарила улыбка, а не дежурная гримаса.

— Забавно, — сказал он. — Я всегда думал, что если я не буду лучшим, меня перестанут любить. Мама... она так гордится моими успехами. А если я перестану быть успешным?

— Тогда ты будешь просто её сыном, — ответил Гарри. — И этого достаточно. Для тех, кто действительно любит, достаточно.

Рон вдруг хрипло сказал:

— Перси, ты придурок, конечно, но ты мой брат, и я тебя люблю даже когда ты меня достаёшь своей учебой.

Перси посмотрел на младшего брата, и в его глазах блеснули слёзы, которые он тут же смахнул, делая вид, что поправляет очки.

— Ладно, — сказал он, вставая. — Мне... мне нужно проверить остальные купе. Но... спасибо. Я... подумаю над твоими словами, Гарри.

— Заходи ещё, — улыбнулся Гарри. — Мы тут будем.

Перси кивнул и вышел, аккуратно прикрыв дверь. Но перед этим все заметили, как он чуть расслабил плечи впервые за много лет.

— Ну ни фига себе, — выдохнул Рон. — Ты моего брата за пять минут разобрал. А я его всю жизнь знаю и никогда не понимал, почему он такой зануда.

— Потому что за занудством часто прячется страх, — ответил Гарри. — Страх быть недостаточно хорошим. Перфекционизм это броня, но она душит того, кто её носит.

Гермиона задумчиво посмотрела на свои книги:

— А я... я тоже иногда не даю себе отдыха. Всё учу, учу...

— Ты боишься, что без знаний ты ничего не стоишь, — кивнул Гарри. — Но это не так, ты стоишь просто потому, что ты есть. Знания это приправа, а не основное блюдо.

Драко хмыкнул:

— А я? Я тоже ношу броню?

— Твоя броня высокомерие, — прямо сказал Гарри. — Но под ней тот же страх: что ты недостаточно хорош для отца, что ты не оправдываешь ожиданий, что ты просто продолжение фамилии, а не личность.

Драко отвернулся к окну, но кивнул.

Крэбб вдруг подал голос:

— А мы? Мы ничего не боимся.

— Правда? — мягко спросил Гарри. — А когда твой отец называет тебя тупым, тебе не больно?

Крэбб промолчал. Гойл опустил глаза.

— Боятся все, — сказал Гарри. — Просто по-разному. И первый шаг к тому, чтобы перестать бояться, признать, что страх есть. А второй — понять, что страх не определяет тебя. Ты больше, чем свой страх.

За окном уже стемнело. Где-то впереди всех их ждал Хогвартс, полный новых испытаний, новых людей и новых возможностей.

— Знаете, — вдруг сказал Невилл, который всё это время молчал, прижимая жабу, — я никогда не думал, что можно вот так... говорить о себе. По-честному. Мне всегда казалось, что надо прятать всё плохое.

— Это самая распространённая ошибка, — ответил Гарри. — Мы прячем свою боль, а она гниёт внутри, а когда мы делимся, она становится легче. И оказывается, что мы не одни.

Рон посмотрел на Драко. Драко посмотрел на Рона. Крэбб посмотрел на Гойла. Гермиона посмотрела на Невилла. И все они вдруг поняли, что это купе — самое безопасное место в поезде.

— Ну что, — сказал Гарри, доставая из коробки последнюю шоколадную лягушку. — Кто хочет узнать, какая карточка попадётся? И давайте договоримся: в Хогвартсе мы не делаем вид, что незнакомы. Мы — команда. Странная, разношёрстная, но команда. Идёт?

— Идёт! — раздалось сразу несколько голосов.

Даже Крэбб и Гойл кивнули. Даже крыса одобрительно пискнула.

А поезд мчался в темноту, к огням замка, где их ждали испытания, дружба и, конечно, новые поводы для психоанализа.

***

Фред и Джордж вломились в купе ровно в тот момент, когда Гарри объяснял Драко разницу между нарциссической травмой и просто дурным характером. Близнецы просунули головы в дверной проём одна над другой, как два рыжих солнца, восходящих одновременно с противоположных сторон горизонта.

– Ронни, – пропел Фред, – мы тут вспомнили одну историю.

– Про мишку, – подхватил Джордж. – Помнишь мишку?

Рон побелел так стремительно, что веснушки на его лице стали похожи на корочку корицы на свежевыпавшем снегу. Крыса Короста, сидевшая у него на коленях, испуганно пискнула и сиганула под сиденье.

– Валите отсюда, – выдавил Рон голосом, который пытался быть угрожающим, но получался жалобным.

– Мы просто хотим убедиться, – сказал Фред, заходя в купе и усаживаясь рядом с Гарри, – что ты справляешься со своей маленькой… особенностью.

– Паучья история, – пояснил Джордж, пристраиваясь с другой стороны. – Ты же не забыл, как мы превратили твоего плюшевого мишку? Он был такой мягкий, такой коричневый, такие у него были лапки…

– А потом он стал восьминогим, – закончил Фред. – И очень шустрым. И убежал в лес. Помнишь, как ты орал?

Рон сидел, вцепившись в край скамьи, и, казалось, прямо сейчас провалится сквозь пол. Гарри вздохнул, поднял Коросту с пола, посадил обратно на колени к Рону и повернулся к близнецам.

– Вы сейчас уйдёте сами или вас вывести? – спросил он тоном, от которого у Дадли обычно начинали дергаться веки.

– Но мы же просто хотели помочь, – обиженно протянул Фред.

– Помочь в чём? В закреплении фобии? В очередной раз протравить старую травму? – Гарри достал блокнот. – Если вам так неймётся участвовать, оставайтесь. Но тогда будете делать всё, что я скажу без шуток, без превращений и без глупых рож.

Близнецы переглянулись, потом синхронно кивнули. Рон смотрел на Гарри с таким выражением, с каким утопающий смотрит на брошенную верёвку.

– Тогда закройте дверь, – велел Гарри. – И садитесь тихо. Рон, давай рассказывай. С самого начала. Что ты помнишь про мишку?

Рон сглотнул, покосился на близнецов, но те, к его удивлению, молчали и даже не улыбались.

– Его звали Мистер Плюш, – сказал Рон хрипло. – Мне было пять или шесть. Он был мягкий, внутри у него что-то шуршало, когда я его тряс. Мама купила его на распродаже, он был весь в заплатках, но я любил его, спал с ним, разговаривал с ним. А потом пришли эти двое, – он мотнул головой в сторону близнецов, – и сказали, что покажут фокус. Я думал, они сделают так, что мишка заговорит или начнёт танцевать. А они... они взмахнули палочками. И мишка стал сморщиваться, вытягиваться, у него выросли ноги (восемь ног, тонкие такие, волосатые), и глаза у него стали чёрные, много глаз... И он побежал. Я закричал, а он побежал под кровать, а оттуда в лес... и больше я никогда его не видел.

Рон закончил, и в купе повисла тишина, нарушаемая только мерным стуком колёс.

– А теперь, – сказал Гарри, – я хочу, чтобы ты закрыл глаза. Не бойся, давай.

Рон покосился на близнецов, потом закрыл глаза.

– Представь себе медведя, – сказал Гарри. – Обычного, коричневого плюшевого мишку. Какие у него лапы?

– Мягкие, – тихо сказал Рон.

– А внутри что-то шуршит, когда его трясёшь?

– Да.

– Где он сидит?

– У меня на руках.

– А теперь представь, что рядом стоит Фред. С палочкой. Что он делает?

Рон дёрнулся, но Гарри положил руку ему на плечо.

– Не отгоняй, пусть делает. Ты просто смотри.

– Он... он наводит палочку на медведя.

– А ты что чувствуешь?

– Страх... Злость...

– А теперь представь, что ты не маленький. Ты такой, как сейчас. Сидишь тут. Фред стоит рядом. Что ты ему скажешь?

Рон молчал секунд десять, потом медленно, с расстановкой, произнёс:

– Убери палочку от моего медведя.

– Громче, – велел Гарри.

– Убери палочку от моего медведя! – крикнул Рон, и его голос неожиданно окреп, стал почти взрослым.

– А если не уберёт?

– Тогда я ему врежу. – Рон открыл глаза, посмотрел на Фреда, и в его взгляде было что-то новое, чего близнец явно не ожидал увидеть.

– Ух ты, – выдохнул Джордж. – Он почти как Чарли.

– Заткнись, – сказал Рон.

– А теперь, – Гарри хлопнул в ладоши, – представь, что медведь уже превратился. Ты видишь паука. Только теперь ты не маленький. Ты сидишь тут, а паук бежит по полу. Что ты делаешь?

Рон зажмурился, потом снова открыл глаза.

– Я смотрю на него. И... понимаю, что он бежит. И... ему тоже страшно, он же не хочет быть пауком, наверное, его превратили. Это не его вина.

Близнецы переглянулись, и впервые на их лицах мелькнуло что-то похожее на стыд.

– А теперь, – Гарри посмотрел на Фреда и Джорджа, – вы будете исправлять то, что натворили. Рон, представь, что у тебя есть палочка. Ты умеешь колдовать. Ты смотришь на паука и превращаешь его обратно. Как это выглядит?

– Он... он становится меньше, ноги втягиваются, тело становится толще, пушистее... он опять мягкий, коричневый и шуршит внутри.

– Открой глаза, – сказал Гарри.

Рон открыл глаза. На коленях у него сидела плюшевая крыса Короста, которая, впрочем через несколько секунд  вернулась в свой обычный вид.

– Короста это не Мистер Плюш, – тихо сказал Рон. – И паука здесь нет. – Он посмотрел на близнецов. – Но если вы когда-нибудь ещё раз...

– Не будем, – быстро сказал Фред.

– Слово, – добавил Джордж.

– Как-то это было не очень умно с нашей стороны, – признал Фред, глядя куда-то в сторону. – Мы же не знали, что он так...

– Вы не знали, что превращение любимой игрушки в членистоногое может травмировать психику пятилетнего ребёнка, – закончил Гарри тоном, от которого даже у близнецов перехватило дыхание. – Это поразительная степень эмпатии. Вас за это в Хогвартсе награждать будут или сами догадаетесь, что делать?

Фред и Джордж молча встали, подошли к Рону и, прежде чем он успел дёрнуться, обняли его с двух сторон так, что тот оказался зажат между ними, как бутерброд между двумя ломтями хлеба.

– Мы купим тебе нового медведя, – сказал Фред в его макушку.

– Или много медведей, – добавил Джордж.

– Отпустите, – простонал Рон, но как-то не очень настойчиво.

Крэбб, сидевший до этого молча как рыба, вдруг сказал:

– А у меня был плюшевый дракон. Потом отец сказал, что это для девчонок, и выбросил. – Он помолчал. – Я тогда два дня не разговаривал с ним. Потом он купил мне набор для дуэлей, и я разговаривать начал. Но дракона всё равно жалко.

Все посмотрели на Крэбба с таким удивлением, будто статуя горгульи вдруг заговорила стихами.

– Знаешь, – сказал Гарри, – это нормально жалеть то, что было дорого.

– Мой отец говорит, что жалость это слабость, – буркнул Крэбб.

– Твой отец, – мягко ответил Гарри, – судя по всему, сам не очень умеет жалеть. Это не значит, что ты должен быть таким же, это значит, что ты можешь выбрать быть другим.

Крэбб кивнул и снова замолчал, но теперь он смотрел на Рона с каким-то новым, очень человеческим выражением. Гойл, до этого старательно изображавший отсутствие мыслей, вдруг спросил:

– А если я боюсь высоты? Это тоже можно... ну... как с медведем?

– Можно, – кивнул Гарри. – Но это займёт больше времени. И, Гойл, тебе придётся рассказать, с чего именно начался этот страх. Потому что просто так, из воздуха, высоты не боятся. Всегда есть что-то, что случилось в тот самый момент.

Гойл задумался, и на его лице смешно отразилась работа мысли, но в купе никто не засмеялся.

– Я потом расскажу, – сказал Гойл. – Если можно.

– Можно, – сказал Гарри.

Рон гладил Коросту, которая наконец перестала подозревать, что её снова превратят в кого-то страшного. Близнецы сидели тихо и больше не лезли с дурацкими шутками.

– Знаешь, – вдруг сказал Рон, глядя на Гарри, – а ведь я теперь могу представить того паука. И он мне не кажется таким страшным. Он просто... был. И всё.

– Он был, и его больше нет, – сказал Гарри. – А Мистер Плюш, которого ты любил, остался с тобой, потому что он был не в игрушке, он был в том, как ты его держал, как разговаривал с ним, как засыпал, его обнимая. Этого у тебя никто не отнимет, даже близнецы.

Фред хотел было что-то вставить, но Джордж вовремя ткнул его локтем.

Поезд замедлял ход. В окнах уже мелькали огни Хогсмида.

– Скоро приедем, – сказал кто-то.

– Ну и отлично, – сказал Рон, вставая и подхватывая Коросту. – Пошли, что ли.

Они двинулись к выходу, и Гарри, пропуская всех вперёд, записал в блокноте:

"Арахнофобия. Этиология: травматическая трансформация объекта привязанности. Метод – перепроживание с изменением роли (жертва – наблюдатель – активный участник). Побочный эффект – неожиданная эмпатия у Крэбба и Гойла. Рекомендация: следить за Гойлом, его страх высоты может быть связан с чем-то более серьёзным, чем он говорит".

Он спрятал блокнот и вышел в коридор, где его уже ждала разношёрстная компания, готовая штурмовать Хогвартс. Крэбб держался рядом с Роном, и это выглядело настолько странно, что Драко, заметивший это, только крякнул и ничего не сказал.

А где-то там, в прошлом, маленький плюшевый медведь с шуршащим животом бежал по лесу на восьми лапах, но теперь это уже никого не пугало. Потому что в конце концов он просто бежал.