Намджун ждет уже шестьдесят девять дней и двенадцать часов. Достаточно для того, чтобы это время показалось вечностью. Чтобы ожидание превратилось в изысканную пытку неиссушаемой жаждой прикосновений и взглядов. Чтобы засыпая по ночам, с облегчением осознавать, что еще один бесконечный день ушел. Чтобы просыпаться с обреченным стоном, что впереди еще мучительно длинная череда таких же бессмысленных и серых.

Загнанное, будто он пробежал марафон, дыхание сбивается, заставляя давиться воздухом. Сверкающий нервными искрами взгляд цепляется за детали. Свечи истерично дергаются, пуская вверх струйки прозрачного дыма, вплетая насыщенный оттенок корицы в наполненное февральской свежестю помещение. Намджун с самого утра распахнул настежь окна, чтобы выветрился удушающий смрад томительного ожидания, накопившийся здесь за минувшие с той последней ночи недели. Сегодня в первый раз. Боялся утратить тонкое послевкусие часов, проведенных здесь перед долгим расставанием.

Шестьдесят девять дней! И каждый из них отзывается тянущей болью во всем теле, которое отчаянно протестует.

Шестьдесят девять дней! И каждый отпечатывается в памяти на много лет вперед.

Шестьдесят девять дней! И каждый прожит лишь благодаря надежде, плещущейся маяком во мгле неопределенного будущего.

Внимательный взгляд падает на хрустальные бокалы. Еще немного, и они наполнятся терпкой сладостью красного вина, которое Джун потом будет слизывать с теплых губ кончиком языка и вдыхать тихий стон…

Секундная стрелка завершает круг, пересекая в очередной раз отметку, за которой начинается новый. Намджун уже потерял счет. Это в первый день он лежал, вперясь взглядом в огромный циферблат. Дальше — легче. Минуты он считать перестал. Только дни, превратившиеся в скучное, однообразное действо.

Джун делает два шага и раздраженно смахивает пыль, упавшую на черную поверхность комода, где в ослепительно белых рамках стоят совместные фотографии — напоминание о том, что ОН не приснился. Что ОН был реальностью, а не плодом разыгравшегося воображения.

Все должно быть идеально в тот момент, когда распахнется дверь и ОН переступит порог этого дома впервые за минувшие шестьдесят девять дней.

Глубокий вдох и сердечный ритм немного замедляется. Иначе глупое выскочит, пробив грудину!

Пальцы сжимаются в кулаки, потому что если нет — Джун опять бросится поправлять посуду на сервированном к ужину столе. Перебьет тарелки и будет судорожно сгребать осколки. Порежется, заляпает белое ковровое покрытие кровью и…

Хотя он готов на это, чтобы услышать хриплое: «Мой любимый рукожоп…»

Намджун ненавидел это прозвище долгие годы. А сейчас готов отдать все за него!

Устав стоять на одном месте, Джун тяжело шагает в спальню и осматривает ее придирчивым взглядом. Из старого — огромная кровать с резной спинкой, к которой часто крепились наручники с мягкими кожаными браслетами. Тогда ему требовалось разнообразие, перчинка, разбавлявшая приторную сладость. Теперь он нуждается в простых прикосновениях, в банальной близости тел, в сбивающемся дыхании, во взгляде нетрезвом от страсти.

Из нового — огромный портрет во всю стену напротив кровати. ОН точно не обрадуется этому апгрейду. Терпеть не может пафоса и самолюбования. Невероятно, но факт. Это на публике он нарцисс, но не здесь, в стенах их дома. Но Намджун отказывается снимать фотографию «полтора на полтора». Только благодаря ей он не свихнулся за минувшие шестьдесят девять дней, проведенных здесь в одиночестве.

Не может уже уснуть, не глядя, как лунный свет, преломляясь, играет тенями на любимом лице. Нет, он не дрочит, жадно дыша и бросаясь хриплыми стонами в пустоту. Он просто смотрит, проводит кончиками пальцев по своим губам, вспоминая, как их касались чужие, а сам Джун плавился под ними, растекался горячим воском по белоснежным хрустящим простыням…

Звонок вспарывает звенящую тишину, и Намджун почти бежит в коридор. Но замирает в метре от двери. Вытирает о джинсы вспотевшие ладони и дышит, как загнанный зверь на последнем издыхании. Ему кажется, что он сейчас умрет!

И будто слышит за тяжелым металлическим полотном такое же отчаянное сердцебиение, ощущает такое же нервозное напряжение.

Дрожащими пальцами проворачивает замок и толкает дверь.

Зажмуривается, на несколько мгновений продлевая мучительное ожидание, наслаждаясь болезненным ощущением, как прожженный мазохист. И лишь после этого открывает глаза.

Улыбающееся лицо расплывается, а под веками скапливаются предательские слезы. Он — мужчина, сильный и прочный, но именно сейчас превращается в кусок желе, себе не принадлежащего. Дрожащего под чужим испытующим взглядом. И хочет сказать хоть что-то, но сдавленной глотки хватает на судорожный всхлип.

Тяжелая ладонь ложится на шею и Джун притягивает ЕГО к себе, вдавливая в собственную грудину настолько сильно, что пронзительно болят кости. Но хочется еще ближе! Теснее! Срастись и больше никогда не расставаться.

Берет слетает, и Джун с алчным удовольствием проводит по немного отросшим волосам.

Он плакал, собственноручно сбривая мягкие черные волосы два месяца назад. Джин никому не доверил это. Даже рискуя остаться со снятым скальпом. А Джун ревел, даже не пытаясь сдерживаться, когда в первый раз дрожащей рукой вел машинкой от лба до линии роста волос на шее.

Это остальные забавлялись, когда трепали бритую голову Джина в тренировочном лагере. А Джун кусал до крови щеки изнутри и выдавливал из себя вымученную улыбку, только бы никто не заметил как до одури больно!

За шестьдесят девять дней Намджун привык. И теперь уже душу дерет не так сильно. Но все еще тоскливо, что нельзя запустить пальцы в мягкую шевелюру, которую он так тщательно оберегал, не позволяя стаффу выжигать волосы красителями. Стоял на смерть! Прибегал к шантажу! И добивался своего, всего несколько раз пойдя на уступки.

— Пусти, Джун, — хрипло усмехается Джин, пытаясь вывернуться из медвежьих объятий, которые едва ребра ему не ломают своим натиском. Потому что катастрофически мало, далеко! Хочется еще ближе! — Раздавишь, — снова смеется, но тоже не сдерживает слез.

Как тогда, шестьдесят девять дней назад, стоя на плацу и понимая, что впереди испытание на прочность длиною в восемнадцать бесконечных месяцев!

Но Намджун будто не слышит его. Вжимается носом в шею, потому что надышаться хочется, как будто до этой минуты существовал на одной лишь памяти. Вцепляется пальцами в камуфлированный китель на спине, натягивает грубую ткань, хочет разодрать ее в клочья и добраться до теплого тела, без которого невозможно до боли и хрипоты. До слез предательских в подушку, даже несмотря на то, что мужчины не плачут. Слезам плевать на половую принадлежность. Они просто обжигают кожу, скатываясь по щекам и оседая соленой влагой на губах. Как сейчас.

— Джун, подожди, — шипит Сокджин, пытаясь насильно отодрать от себя Намджуна, который жадно целует вспотевшую кожу на шее. — Мне нужно в ванную! — немного повышает голос, но Намджун не слышит его. — Я почти сутки в душе не был, — уже возмущается, но младшему плевать. Хоть целый месяц! Он слишком долго ждал! Он умрет от оглушающей жажды, если хоть немного не утолит ее прямо сейчас, в эту минуту!

Толкает Джина к стене, припечатывая к ней своим телом. Забирает рюкзак из холодных, покрасневших пальцев и тут же подносит запястье к своему лицу, трется носом о внутреннюю часть ладони, целует сначала ее у основания, а затем каждый палец, оставляя на подушечках свое горячее дыхание. А другой рукой уже остервенело дергает пуговицы на кителе.

— Осторожней, не поотрывай, — смеется Джин, но уже даже не пытается сопротивляться. Знает, что бесполезно — Намджун все равно сделает по своему. Потому что это Намджун. Их верный лидер. Да и сам не хочет останавливать его, такого жадного, ненасытного и напористого, прорывающегося сквозь многослойность армейской формы, от которой так хочется избавиться поскорее.

Китель валится на пол, камуфлированным пятном на белое. А Джун уже цепляет футболку и выдергивает ее из-за пояса штанов. Пальцы протискиваются под трикотаж и впиваются в ребра, сжимают, пуская волны дрожи по теплой коже. Ледяные от волнения, обжигают, греются о нее. А губы снова прижимаются к пульсирующей на шее жилке. Язык ведет вверх, до уха, мажет по щеке так пошло и мокро, но Джину нравится. Всегда нравилось! А сейчас — в сотню раз сильнее. Все ощущения обостряются до критичной отметки, повышая градус в каждый из шестидесяти девяти дней. И теперь взвинчиваются до края шкалы, вылетают за ее пределы, пробивая ограничитель в виде самоконтроля.

Сокджин утрачивает связь с реальностью в тот момент, когда наглая рука Нама разбирается с тяжелой металлической пряжкой грубого армейского ремня, нетерпеливо расстегивает штаны и пробирается внутрь, под уже мокрое от смазки белье, обхватывая болезненно возбужденный член.

Стон взрывается оглушительным выстрелом в тишине помещения, наполненного жаром прерывистого дыхания в такт движениям жилистой руки, сжимающей в ладони подрагивающую нетерпеливо плоть. А губы терзают чужие, и никак не могут напитаться, испивая жадно их вкус.

— Что ты?.. — выдыхает Сокджин, когда Нам буквально падает на колени и резко сдергивает штаны вместе с бельем до колен. — Нет! — рычит, дергая Джуна за волосы и не давая приблизиться к члену. Потому что чистоплюй до мозга костей! Потому что только через душ! Потому что не было возможности привести себя в порядок!

Но разве младший когда-то слушался? Даже делая вид, что подчиняется, Намджун всегда поступает только так, как считает нужным. Даже имея трезвый рассудок. А сейчас, изголодавшийся по теплу любимого тела и вовсе прет, проламывая все преграды, которые бы Джин ни выстроил.

Сосет жадно, взахлеб, закашливаясь, потому что слишком глубоко. Расслабляет горло, впуская до упора, утыкается носом в лобок, непривычно покрытый жесткими густыми волосками, втягивает носом запах насыщенный, горьковатый, но такой вкусный, потому что родной! Потому что истосковался по нему! Потому что надышаться надо не только за минувшие шестьдесят девять дней, но и на многие месяцы вперед!

Сокджин не железный. Глухо стонет, кончая почти сразу. Не выдерживает тело, вымученное воздержанием, да и под напором младшего, будто обезумевшего, устоять невозможно.

Сильные руки не дают Джину сползти по стене вниз, когда колени, дрожа, подгибаются. Намджун буквально взваливает его потяжелевшее за минувшие два месяца тело на себя и ведет в ванную. Усаживает на унитаз, опустив перед этим крышку, сует бокал, наполовину наполненный красным вином, и принимается суетливо носиться по просторному помещению.

В принципе у него все наготове, он просто заранее не набирал воду, чтобы не остыла. Знает, что Сокджин любит обжигающе горячую, от которой кожа на ладошках тут же сморщивается. Выворачивает на всю краны, регулирует температуру, закрывает слив и от души плюхает жидкость, которая тут же взбивается в густую, упругую пену, покрывая почти полностью поверхность. В воздухе пахнет корицей. Потому что Джин так любит. Сегодня все только для него, как и в последующие три дня.

Намджун стонет! У них всего три дня! Это ничтожно мало! Он даже насмотреться на Сокджина не успеет за отведенные им семьдесят два часа.

Но Нам стискивает зубы и молчит, планомерно поджигает пару десятков свечей, которые тут же наполняют помещение приятным запахом — снова корица. Всегда корица! Потому что именно так пахнет Сокджин. Кому-то банально, а Намджуну в самый раз. И другого ему не надо.

Джин сидит на унитазе, закинув ногу на ногу, в одних трусах и темно-зеленой армейской футболке и потягивает неторопливо вино. Как же он скучал по такому домашнему, уютному до одури вечеру! По суетящемуся в растянутых спортивных штанах Джуну, по приятному на вкус алкоголю, по лениво протекающему моменту, когда никуда не нужно спешить, ни о чем не нужно думать. Можно вообще полдня вот так сидеть на крышке унитаза с вином и слушать шуршание лопающихся пузырьков на пенной шапке.

Но времени жалко…

Сокджин медленно погружается в горячую воду, блаженно прикрывая глаза. А Нам опускается коленями на пол, кладет руки на бортик огромной ванны, больше напоминающей минибассейн, и упирается в них подбородком. Он просто смотрит, оглаживает взглядом ласковым каждую черточку. Отмечает, что на щеках и подбородке отчетливо проступает черная щетина, которой раньше он не замечал. Или ее и вовсе не было? А еще морщинки возле внешних уголков любимых карих глаз стали заметней. А под ними вырисовываются темные тени, выдающие усталость и отсутствие возможности ухаживать за своим телом и тем более лицом так, как привык.

Намджун дает себе еще несколько минут, позволяя просто посмотреть, а потом берется за дело. Начисто выбривает распаренное лицо, не обращая внимания на возражения. Охлаждает раздраженную кожу лосьоном, а после принимается за ноги. Поочередно достает из уже остывающей воды, упирает пяткой себе в бедро и тщательно обрабатывает кремом, удаляя волоски. Знает, что Сокджин терпеть не может всякое проявление растительности на собственном теле.

А Джин краснеет, смущается, виновато тянет:

— Прости, не успел.

Нам лишь усмехается и продолжает. И упивается пониманием того, что делает приятно любимому мужчине. На самом деле, ему плевать, пусть хоть весь зарастет, с ног до головы. Но если так Сокджину лучше — Намджун примет.

Когда приходит очередь паховой области, старший уже разомлевший до безобразия. Вино хорошо ударяет в голову, заставляя довольно скалиться и подшучивать над младшим, сосредоточенно пытающимся не отрезать Джину член. Тот шипит возмущенно, натягивает нежную кожу мошонки, поднимая яички, и осторожно ведет станком, снимая мыльную пену. Нижняя губа закушена, брови сведены к переносице и никаких признаков возбуждения, даже несмотря на то, что Сокджин сидит на все том же унитазе, широко растопырив ноги, упершись одной в край ванны, а второй в умывальник.

И только окончив процедуру без происшествий, Нам позволяет себе расслабиться. Снова закидывает Джина в ванну, тщательно полощет от остатков волос и обхватывает пальцами член, медленно надрачивая. Возбуждает, доводит до исступления. Плавит в собственных руках, целует жадно, ускоряя движение ладони, ловит стоны и всхлип, когда старший кончает.

Заботливо обтирает влагу со смуглой кожи, закутывает любимого в махровый халат и ведет в комнату.

— Кормить тебя буду, — смущенно бурчит, усаживая Джина за стол и удаляясь в кухню, где в режиме подогрева ожидает нежнейшее мясо с овощами, столь любимое Сокджином. Опять все для него… Как и всегда!

— Только не говори, что ты сам это готовил, — вкрадчиво, будто боится обидеть, давит Джин и боязливо ежится, не замечая и тени усмешки в любимом взгляде из-под насупленной брови.

— Не буду, если не хочешь, — ворчит Намджун. Он не будет хвастаться. Не желает сдавать себя с потрохами. Не обязательно Сокджину знать, что в течение двух месяцев трижды в неделю Нам брал уроки кулинарии ради этого момента.

Но Джин и без слов понимает. Слишком хорошо знает Джуна. В глазах непроизвольно скапливаются слезы уже который раз за последние три часа. Эмоции через край! От возбуждения — до яркого удовольствия! От жгучей страсти —до карамельной романтики! От удушающей нежности — до головокружительного оглушающего экстаза!

Сокджин ест с нескрываемым удовольствием. Пачкается в соусе и внимательно следит за реакцией Нама, когда слизывает красные капли языком. Смачно причмокивая, обсасывает пальцы, потому что кусочки мяса отправляет в рот руками, игнорируя приборы. А Намджун терпит. Смотрит, хрипло кашляет, судорожно глотает слюну, от чего кадык истерично дергается. Цепляется руками в сиденье, чтобы оставаться на месте. И ждет, когда Джин наконец довольно откинется на спинку стула, поглаживая живот.

Срывается, хватает старшего в охапку и утаскивает в спальню, потому что дальше не может. Дальше умрет!

Сопротивляется, когда Джин пытается перевернуть его на живот.

— Ты же любишь?.. — сипит старший удивленно. Неужели за шестьдесят девять дней успел забыть, что Намджуну нравится?!

— Хочу видеть тебя, — тихо хрипит Джун, уже даже не пытаясь скрывать свое желание. Подхватывает себя под колени, подтягивая ноги к груди и раскрываясь под любовником. А у того голова кружится от позабытого запаха смазки все с той же чертовой корицей, которая теперь для обоих отождествляет их отношения.

Он входит неравномерными толчками, ловя на задворках сознания мысль, что младший подготовился. Тело Нама легко принимает, жадно, встречает теплом нерастраченным, копившимся шестьдесят девять дней.

Намджун в экстазе запрокидывает голову и Джин впивается в кожу, под которой дергается кадык. Едва не рычит, наслаждается вкусом. Проходится языком до подбородка, скользит по щеке, нежно целует сначала одну ямочку, когда Намджун непроизвольно улыбается, а затем другую. Они снились ему по ночам, заставляя просыпаться, задыхаясь!

Движения Сокджина, резкие, размашистые. Шлепки кожи о кожу ласкают слух. А перед глазами любимое лицо, искаженное удовольствием, когда головка проезжается по простате, дразнит, давит. Джин старается попадать прицельно, получается не всегда, но Джуну хватает, чтобы разлиться чистым наслаждением, хрипло дыша и пачкая своей спермой живот и грудь.

Сил дойти до ванной не остается. Они растратились по пути к обжигающей неге, вытекли вместе с отчаянными стонами. Дыхание рваное все еще отдается жжением в груди. Но главное — ощущать тяжесть любимого тела, прижимать его к себе, утыкаться носом во влажную кожу на шее, пряча глупую улыбку. Глупую и счастливую.

И заранее грустить, зная, что три дня пролетят слишком быстро, а дальше очередные недели, месяцы одиночества.

Одно радует Джуна: Сокджин ушел служить первым и не узнает, каково это — лежать в одинокой постели, огромной, слишком большой для одного.

Одно радует Джина: Намджун не узнает, как это больно — уходить, оставляя любимого в огромной постели, слишком большой для одного. А он, Сокджин, просто не выдержит еще одного прощания. Уж лучше так, украдкой, под покровом ночи, коротко поцеловав обнаженное плечо с потемневшим до фиолетового отпечатком зубов и тихим «люблю»…