Уже за первую неделю Чимин возненавидел клинику. Не врачей, не процедуры, а саму необходимость снова и снова проходить через одно и то же. День сурка какой-то!

Утро начиналось слишком рано. Еще до рассвета медсестра тихо стучала в дверь палаты, включала приглушенный свет и, улыбаясь так, словно они встретились на прогулке, а не в больнице, желала доброго утра.

Осмотр, завтрак, лекарства. И бесконечные тесты.

Юнги неизменно приезжал в восемь, хотя и не обязан был. Привозил карамельный латте и свежую выпечку. Прятал пакет за спиной, протискиваясь в палату мимо медсестры, приставленной к Чимину, хотя был почти уверен, что она все видела. Но молчала. И оба были благодарны ей за это.

— Мне нельзя мучное, — бурчал Чимин, но все равно с наслаждением вонзал зубы в мягкое тесто с хрустящей корочкой и запивал кофе.

— Мы никому не скажем, — всегда отвечал Юнги, сидя рядом на краю кровати, и целовал в висок.

Но самым тяжелым оказалась электростимуляция.

Небольшие круглые электроды приклеивали к ногам и рукам в нескольких местах. Сначала ничего не происходило, потом мышцы начинали непроизвольно сокращаться: пальцы дергались сами собой, ступни вздрагивали, предплечья словно жили собственной жизнью. Боль почти не чувствовалась, но ощущение, что тело тебе больше не принадлежит, было куда неприятнее.

— Расслабьтесь, — спокойно говорил врач.

Легко сказать, когда собственная рука вдруг сжималась в кулак без твоего желания!

После обеда начиналась лечебная физкультура, и Юнги снова был рядом, хотя его помощь и не требовалась. Эти тренировки были не на силу и выносливость, а на точность. Чимин часами переставлял разноцветные кубики из одной коробки в другую, собирал пирамидки, застегивал пуговицы, продевал толстую нить через деревянные кольца.

Когда-то эти упражнения показались бы издевательством над человеком, способным выучить сложнейшую хореографию за несколько часов. Теперь же некоторые действия получалось выполнить лишь с третьей или четвертой попытки.

Он злился, когда кубики падали на пол, нить путалась, а пуговицы упрямо выскальзывали из дрожащих пальцев.

— Сделаем перерыв? — осторожно предлагал Юнги.

— Нет. — Чимин всегда отвечал одинаково. — Нет!

Потому что если остановится сейчас, то сложно будет заставить себя продолжить.

С каждым днем тренировки становились длительней. К мелкой моторике добавились физические нагрузки. Чимин все больше уставал. К вечеру валился с ног в прямом смысле этого слова и засыпал раньше, чем голова касалась подушки. А когда медсестра утром включала свет, казалось, что проспал всего минут десять.

На пятнадцатый день профессор Оуэн, мужчина сорока лет, с абсолютно обезоруживающей улыбкой восхищенно выдохнул:

— Это можно считать победой!

Чимин даже не сразу понял, что эти слова адресованы ему.

— Что именно?

— На прошлой неделе Вы удерживали равновесие с закрытыми глазами двадцать две секунды. Сегодня — тридцать восемь!

Всего шестнадцать секунд. Ерунда какая-то. Чуть больше года назад за это же время он бы успел выполнить пару сложнейших элементов. А сейчас устоял на ногах с закрытыми глазами — уже подвиг.

Однако вечером он едва сдержал слезы, когда Юнги неожиданно появился на пороге палаты с маленьким бенто-тортом, на котором кремом было выведено «16». И вдруг понял, что это действительно повод для гордости. Именно ее он увидел в карих глаза напротив.

К концу третьей недели стало хуже. Ноги дрожали уже после первых упражнений. Ладонь не удержала даже пластиковый мячик. Во время ходьбы по линии он оступился трижды.

В палату возвращались молча. Юнги придерживал его под локоть, готовый подхватить в любую минуту, а Чимин упорно смотрел под ноги.

— Это не значит, что лечение не помогает, — тихо сказал Юнги, заправив за ухо заметно отросшую светлую прядь.

— Я и не говорил этого.

— Зато подумал, — твердо ответил Юнги.

Чимин возражать не стал, потому что Юнги был прав. Он действительно чувствовал, как будто двадцать дней прошли даром. И все его усилия вылетели в трубу.

К концу четвертой недели профессор снова пригласил их к себе. Долго изучал графики, сравнивая результаты тестов. При этом почти ничего не говорил, только иногда что-то отмечал в тетради. Потом снял очки, зажмурился и потер переносицу большим и средним пальцами. А когда посмотрел на Чимина, улыбнулся так, словно получил самый дорогой подарок, на который и не надеялся.

— Мне нравится то, что я вижу.

Чимин на эти слова лишь недоверчиво фыркнул. Позавчера он едва поднялся с кровати и снова не смог нормально выполнить ни одно, даже самое простейшее задание.

— Странно, — буркнул он, — потому что я ничего хорошего не вижу.

Профессор сложил руки на столе.

— Вы судите о каждом дне отдельно, а я смотрю на месяц сразу.

Он развернул к ним распечатку. Ломаные линии графика, таблица с цифрами. Для Чимина все это выглядело бессмысленным набором данных.

— Посмотрите сюда. — Он указал обратной стороной ручки на график. — Да, показатели нестабильны. Есть удачные дни, есть — не очень. Но общий уровень потери моторики… — он сделал небольшую паузу, — замедлился.

В комнате стало так тихо, что сквозь приоткрытую дверь слышно было тиканье старых часов, висевших на стене в коридоре.

— Насколько? — Юнги первым заговорил.

— Пока слишком рано делать выводы, — пожал плечами профессор, — но достаточно для того, чтобы продолжать.

Это не было чудом, волшебным исцелением. Просто сейчас он терял собственное тело медленнее, чем месяц назад. Но почему-то надежда теперь казалась не такой призрачной.

Вечером они сидели на веранде профессорского дома. Юнги потягивал чай с травами и медом, а Чимин уже минут десять крутил в руках давно опустевшую кружку, бездумно глядя на изумрудные луга, раскинувшиеся далеко за пределами участка профессора.

— О чем думаешь? — спросил Юнги, придвинувшись ближе и погладив его по плечу, привлекая к себе его внимание.

— Я устал. — Чимин опустил взгляд на дно кружки.

— Знаю. — Юнги кивнул.

— Нет, — Чимин помотал головой. — Ты не понимаешь. Я устал лечиться, устал надеяться. Устал просыпаться утром с мыслью о том, смогу ли продеть чертову нитку в огромную пуговицу или пройтись до палаты без твоей помощи.

Он отставил кружку на стол. Ветер игриво шевелил волосы, где-то за домом перекрикивались страусы. Профессор возился в саду уже второй час и совершенно не обращал на них внимания.

Чимин прикрыл глаза.

— Я хочу домой, — выдохнул он.

Он безумно скучал! По большой кровати в их уютной спальне, по любимому дивану и чашке со смешным утенком, из которой обычно пил чай. Скучал по месту, где не был пациентом и, что еще хуже, подопытной крысой.

Чимин ожидал, что Юнги примется его уговаривать остаться в клинике еще, но он переплел их пальцы и прошептал:

— Хорошо, поедем.

Чимин нахмурился, недоверчиво посмотрев на него, а Юнги снова кивнул, подтверждая, что и не думал шутить.

— Только прежде чем вернуться в Корею, — он сделал паузу, но не для пущего эффекта или нагнетания обстановки, а для того, чтобы обнять его за плечи, притянуть к себе и уткнуться губами в светловолосую макушку. — Давай сначала исполним еще одно желание, — договорил совершенно серьезным тоном.

— Какое? — Чимин отстранился и заглянул в хитро прищуренные глаза, а Юнги подмигнул ему и загадочно произнес:

— Пусть это будет сюрпризом.