Власть Лейлы над деревней стала неоспоримой, но почти невидимой. Никто не платил налогов и не кланялся в ноги. Они платили вниманием. И приносили дары — не золото, а тайные желания, страх одиночества, неутолённую жажду. И всё чаще — своих дочерей.

Сначала это были шёпоты на опушке. Матери, чьи глаза сияли новым, томным огнём после ночных визитов в чащу, начинали смотреть на своих повзрослевших девушек иначе. Они видели в них не будущих жён для грубых фермеров, а нерасцветшие бутоны, которые могут распуститься в саду Лесной Владычицы во всей своей запретной красе.

Первой привела свою дочь Марту сама старостиха Агнесса. Девочке было едва семнадцать, и от ожидания замужества с сыном мельника её бросало в дрожь.

—Она… стыдлива, — сказала Агнесса Лейле, которую застала у менгира. — Боится мужчин. Может, Лес… исцелит её?

Лейла посмотрела на Марту. Та стояла, потупив взгляд, пальцы судорожно комкали подол. Но в её позе была не только робость. Было любопытство. И скрытый, неосознанный голод. Лейла улыбнулась.

—Лес исцеляет многих вещей, — тихо сказала она. — Но прежде нужно увидеть, готова ли душа. Оставь её со мной на час.

Агнесса ушла, а Лейла взяла девушку за руку. Её прикосновение было прохладным и уверенным. Она повела Марту не в глубину чащи, а на скрытую поляну, которую Лес специально создал для таких случаев. Это было место нежной инициации.

Поляна была похожа на естественный будуар. Мягкий, цветущий клевер под ногами, арки из цветущего жимолости, источающие дурманящий аромат, и в центре — небольшое, чистое озерцо, в водах которого отражались не облака, а какие-то сладострастные, подвижные тени.

— Разденься, — мягко сказала Лейла, сама оставаясь в лёгком, полупрозрачном одеянии из сплетённых лиан.

Марта покраснела до корней волос,но послушалась. Её тело было юным, невинным, с пухлыми, нераспустившимися формами. Она дрожала.

—Не бойся. Здесь тебя не обидят. Здесь… покажут тебе, кто ты на самом деле.

Лейла подвела её к воде.

—Смотри.

И из глубин озера, как из сна, начали подниматься Они. Не грозные щупальца из пещеры, а нечто воздушное, красивое. Тонкие, переливающиеся всеми оттенками зелени и синевы усики, похожие на стебли водных растений. Они не хватали. Они танцевали в воздухе, их движения были грациозными и манящими.

Один усик коснулся щеки Марты. Она вздрогнула, но не отпрянула. Прикосновение было прохладным и приятным. Другой обвил её запястье, как браслет. Третий, совсем тонкий, как шёлковая нить, коснулся её соска через грубую ткань рубашки. Девушка ахнула, и её сосок набух, чётко обозначившись.

— Видишь? Твоё тело уже знает язык Леса, — прошептала Лейла, стоя сзади и положив руки ей на плечи. — Оно жаждет большего.

Она повела Марту в центр поляны, на мягкую лужайку. Усики последовали за ними. Лейла уложила девушку на спину и сама опустилась рядом. Она начала с простого — ласкала её живот, бёдра, говоря тихим, гипнотизирующим голосом о красоте, о свободе, о наслаждении без стыда. Её пальцы были искусными, а слова проникали глубже любого прикосновения.

И когда Марта расслабилась, её дыхание стало глубже, а глаза затуманились, Лейла дала сигнал.

Усики ожили. Один скользнул между её грудями, другой опустился к животу, третий и четвёртый нашли её бёдра. Они ласкали её кожу, едва касаясь, вызывая мурашки. Марта застонала — тихо, неуверенно. Это был первый звук её пробуждающейся чувственности.

Лейла, как опытная жрица, направляла процесс. Она взяла руку девушки и положила ей между ног.

—Прикоснись. Познакомься с собой.

И пока Марта,заливаясь краской, но уже захваченная потоком, timidly трогала себя, усики начали помогать. Один прильнул к её клитору, начав вибрировать с едва уловимой частотой. Другой скользнул вдоль её влагалищной щели, собирая первую влагу. Марта закричала — уже громче, в голосе был шок, растерянность и прорывающееся сквозь них дикое удивление.

Её первый оргазм, спровоцированный щупальцами и её собственной рукой под руководством Лейлы, был коротким, ярким, как вспышка молнии. Она задрожала всем телом, её ноги свело судорогой, а из глаз брызнули слёзы — очищения и открытия.

Лейла обняла её, пока та рыдала и смеялась одновременно.

—Добро пожаловать домой, сестра, — прошептала она.

---

Марта стала первой ласточкой. За ней потянулись другие. Элис, которую родители прочили в монастырь за её «нездоровые мысли». Кора, чья дикая, неукротимая натура не находила выхода в деревенской жизни. За месяц у Лейлы появилось пять новых, юных послушниц. Их разместили не в мрачной пещере, а в специально выросших куполах на деревьях — уютных, тёплых гнёздах из живых ветвей и мха, где за ними ухаживали мелкие, ласковые тентакли-помощники.

Обучение было ежедневным и всепоглощающим. Утром — уроки чувственности: как слушать своё тело, как управлять внутренними мышцами, как различать оттенки удовольствия. Лейла и более опытные Жрицы (так теперь называли себя обращённые женщины из деревни) показывали всё на себе, их тела были живыми учебными пособиями.

Но истинным экзаменом были Вечерние Слияния. Они проводились в самом сердце обители Лейлы, в Зале Янтарных Колонн.

В тот вечер зал был полон. В центре, на большом, мягком возвышении, лежала сама Лейла, уже оплетённая своими постоянными, изысканными спутниками. Вокруг, на меньших ложах, расположились Жрицы и новенькие послушницы. Воздух был густ от запахов возбуждения, ароматных масел и сладкой пыльцы.

Ритуал начался с общего песнопения — низкого, гортанного гула, который подхватывали стены. По этому звуку из всех щелей, из-под пола, из самих колонн выползли щупальца. Десятки, сотни. Разных видов: толстые и мощные для основных проникновений, тонкие и вибрирующие для стимуляции, шелковистые для ласк, цепкие для удержания.

Лейла, как дирижёр, задала тон. Её собственные щупальца пришли в движение, и все остальные, словно связанные единой волей, последовали их примеру. Это была оргия, но упорядоченная, красивая в своей сложности.

Марту, уже не робкую, а пылающую желанием, оплели три щупальца. Одно, толстое и ребристое, вошло в её влагалище, заставляя её выгнуться в немом крике. Второе, поменьше, с пупырышками, нашли её анус. Третье, гибкое, обвило её грудь, а его кончик с присоской прильнул к соску. Она была полностью занята, её тело становилось полем для экспериментов Леса.

Элис, более чувствительную, взяли в извращённо-нежную осаду. Десяток тончайших, как иглы, усиков покрыли всё её тело, щекоча и покалывая каждую эрогенную зону — шею, подмышки, внутренние сгибы локтей и коленей. Они не проникали глубоко, но доводили до исступления множественностью микро-стимуляций.

Кору, дикарку, взяли грубее. Два мощных, похожих на лианы тентакля скрутили её в сложную позу, почти связывая её собственные конечности, обнажая и растягивая её. Её яростное сопротивление было частью игры, и щупальца отвечали ей силой, входя в неё глубоко и резко, пока её крики не стали стонами экстаза.

Зал превратился в единый, стонущий, извивающийся организм. Тела женщин сливались с живой плотью Леса, их стоны сливались в единый гимн. Лейла, наблюдая за этим, чувствовала, как энергия со всех лож стекается к ней, умножая её собственное наслаждение. Она видела, как на телах послушниц, в самых интимных местах, начинают проступать первые, слабые серебристые узоры — знак принятия Лесом.

Это было не просто развращение. Это было посвящение. Создание нового сестринства, связанного не кровью, а общей тайной, общим экстазом и общей преданностью той силе, что дарила им такую свободу. Каждый крик, каждый оргазм был клятвой верности. И Лейла, в центре этого ада райского наслаждения, знала — её королевство растёт. Не силой оружия, а силой бесконечно сладкого, всепоглощающего соблазна. Лес обрёл не только королеву, но и цветущий, вечно юный гарем, готовый плодить новую веру в каждом своём трепетном оргазме.