Статус Принцессы Теней требовал соответствующей оправы. Часовня-грот уже не могла вместить ни размах власти Лейлы, ни изощрённость её потребностей. Пришло время не просто обжить пространство, а преобразить его. Сделать обитель, достойную королевы, в чьих жилах текла не кровь, а сок древнего Леса.

Процесс начался с тихого приказа, отданного не голосом, а пульсацией желания, направленной в самую глубь корневой системы. Лес ответил. Не насильственным рывком камня, а медленным, почти чувственным преображением.

Стены её грота начали выделять особую, перламутровую смолу. Она стекала, как мёд, застывая в причудливых наплывах, формируя арки, колонны, ниши. Поверхность стала гладкой, тёплой на ощупь и полупрозрачной — сквозь неё мерцал тусклый золотистый свет самой земли. Это был не камень и не дерево, а нечто новое — живой янтарь, застывшая плоть Леса.

Пол перестал быть просто землёй. Мелкие, бархатистые грибы сомкнулись в плотный, упругий ковёр, меняющий цвет в зависимости от её настроения — от глубокого изумруда в моменты покоя до тлеющего багрянца, когда в ней пробуждалась жажда. В определённых местах ковер был особенно густым и мягким, образуя возвышения — не трон, а нечто более интимное: ложа наслаждения.

Потолок стал её ночным небом. Биолюминесцентные грибы-звёзды собрались в знакомые созвездия её детства, но теперь они пульсировали в такт её дыханию. Светящиеся мхи, свисающие подобно тканям, излучали ровный, приглушённый свет, а в их зарослях прятались крошечные, поющие насекомые, чьи трели напоминали тихую, сладкую музыку.

Вода появилась сама собой — тонкая, хрустальная струйка, пробившаяся в углу и ниспадающая в небольшое озерцо, выстланное гладкой, тёмной галькой. Вода в нём была всегда тёплой, чистой и обладала лёгким, опьяняющим ароматом лесных цветов. Это была её купель.

Но главным украшением, её сокровищем, стали не украшения, а драпировки. Из щелей в «янтарных» стенах, с самого потолка, свисали длинные, шелковистые ленты. Но это не была ткань. Это были тончайшие, специально выращенные щупальца-шелкопряды. Они были нежными, как лепестки орхидеи, полупрозрачными, с переливами аквамарина и аметиста. Они не хватали и не проникали. Они ласкали. Малейшее движение воздуха заставляло их колыхаться, и их кончики, похожие на кисти художника, чуть касались её кожи, когда она проходила мимо, вызывая мурашки предвкушения.

Обитель превратилась в замок чувственности. В нём не было ничего грубого, резкого. Всё было создано для услады: взгляда, осязания, обоняния, слуха. И, конечно, главного чувства.

---

В тот вечер, когда последний луч солнца (его отголосок, просачивающийся сквозь каменное «небо») погас, и зажглись грибы-созвездия, Лейла решила освятить своё новое жилище должным образом. Она не ждала, пока желание придёт само. Она призвала его.

Она стояла в центре главного зала, на самом большом из бархатных возвышений. Её тело, уже давно забывшее стыд, сияло в мягком свете. Она подняла руки, и по её мысли зазвучала музыка — не снаружи, а внутри самой обители. Запели насекомые в мхах, загудели в унисон светящиеся грибы, зашелестели шелковистые драпировки-щупальца.

Ответ пришёл не из глубин, а из самых стен. Её главный любовник, то самое первое, толстое и могучее щупальце, выросло не из пола, а плавно вытекло из стены, как будто сама янтарная плоть размякла и протянулась к ней. Оно было тёплым, почти горячим, и покрытым не гладкой кожей, а мельчайшими, бархатистыми ворсинками, которые заставили её вздрогнуть от первого же прикосновения к бедру.

Но это был лишь аванс. С потолка, из грозди «звёзд», спустились два тонких, гибких отростка, похожих на струны арфы. Они коснулись её плеч, скользнули вдоль ключиц к груди. Их кончики не были округлыми — они раскрылись, как крошечные цветы, обнажая мягкие, влажные внутренности, которые тут же прильнули к её соскам, начав ритмично сжимать и посасывать. Ощущение было новым — не вибрация, а именно влажное, тёплое всасывание, заставляющее её вскрикнуть от неожиданной остроты.

Пол под её ногами ожил. Из грибного ковра выползли не щупальца, а нечто иное — живые, упругие подушки из плотной плоти. Они обхватили её лодыжки, мягко, но неотвратимо разводя ноги в стороны, приподнимая её таз. Она оказалась в идеальной, выставленной позе.

И тогда пришло основное. Из купели с тёплой водой вынырнуло щупальце, длинное и гибкое, покрытое мельчайшими, переливающимися чешуйками, как у рыбы. Оно было прохладным и скользким. Оно провело по её внутренней стороне бедра, собирая влагу, которая уже сочилась из неё, а затем, без малейшего усилия, вошло в её влагалище. Наполнение было божественным — прохладное скольжение, сменяющееся тёплой полнотой.

Но настоящим сюрпризом стали шелковистые драпировки. Они перестали просто колыхаться. Они ожили. Десятки тончайших, невесомых щупальцев спустились с потолка и оплели её тело, как живое кружево. Они не проникали, они окутывали. Они скользили по её животу, бёдрам, обвивали её руки, шею, сплетались в её волосах. Их прикосновения были такими нежными, такими множественными, что её кожа загорелась каждой своей порой. Это была не стимуляция, а объятие всего тела сразу, превращающее его в единую эрогенную зону.

Её любовник у стены, тем временем, нашёл своё применение. Его толстый, бархатистый конец, смазанный ароматной слизью, прильнул к её анальному отверстию. Он не стал входить сразу. Он массировал, растягивал, готовя, и его ворсинки щекотали невыносимо приятно.

Лейла потеряла счёт источникам наслаждения. Её мир сузился до калейдоскопа ощущений: всасывание на груди, прохладное движение внутри, бархатное давление сзади, шелковистые ласки по всей коже. Это была не оргия, а симфония, где каждое щупальце было идеальным инструментом, а её тело — резонирующим залом.

Она отдалась управлению. Ритм задавали шелковистые нити — их общее колыхание, и все остальные щупальца подстраивались под него. Движения внутри неё ускорялись, давление сзади нарастало, «цветы» на груди сжимали сильнее. Она парила в пространстве, удерживаемая живыми подушками и кружевом из щупалец, её крики растворялись в музыке обители.

Оргазм, когда он нахлынул, был не взрывом, а преображением. Свет в зале вспыхнул втрое ярче, грибы-созвездия замигали в бешеном ритме, а из её тела вырвался не звук, а волна золотистого сияния, которая осела на стенах, сделав янтарь ещё ярче и теплее. Её внутренности сжались в бесконечной серии спазмов, выжимая из щупалец прохладные потоки их собственной энергии, которые смешивались с её соками.

Когда всё стихло, её медленно, бережно опустили на бархатный грибной ковёр. Щупальца не отпустили её полностью. Шелковистые нити укрыли её, как лёгкое одеяло. Главный любовник обвил её талию, пульсируя умиротворённо. Она лежала в центре своего замка, созданного из её собственной мощи и желания, и чувствовала себя не просто удовлетворённой. Она чувствовала себя божеством в своём храме. Каждый камень, каждый отросток, каждый светящийся гриб был частью её, откликался на её волю. Её корона была не из металла, а из живой, любящей плоти. И это было совершенство.