СТАРЫЙ ЕВРЕЙ ОБ СССР.

Всю свою жизнь этот человек критиковал советскую власть, живя по её присмотром.
Вот что он сказал о своей советской Родине, после приобретения тех знаний, которые позволили ему произнести новые слова бывшей Родине с новой высоты обзора событий.

«Она была суровой, совсем не ласковой с виду. Не гламурной. Не приторно любезной. У неё не было на это времени. Да и желания не было. И происхождение подкачало. Простой она была.

Всю жизнь, помню, она работала. Много. Очень много.

Занималась сразу всем. И прежде всего – нами, оболтусами.

Кормила, как могла. Не трюфелями, не лангустами, не пармезаном с моцареллой. Кормила простым сыром, простой колбасой, завёрнутой в грубую серую обёрточную бумагу.

Учила. Совала нос в книги, запихивала в кружки и спортивные секции, водила в кино на детские утренники по 10 копеек за билет. В кукольные театры,..

...в ТЮЗ, Позже в драму, оперу и балет.

Учила думать. Учила делать выводы. Сомневаться и добиваться. И мы старались, как умели. И капризничали. И воротили носы.

И взрослели, умнели, мудрели, получали степени ордена и звания. И ничего не понимали. Хотя думали, что понимаем всё.

А она снова и снова отправляла нас в институты и университеты. В НИИ, На заводы и на стадионы. В колхозы. В стройотряды. На далёкие стройки. В космос. Она всё время куда-то нацеливала нас.

Даже против нашей воли. Брала за руку и вела. Тихонько подталкивала сзади.

Потом махала рукой и уходила дальше, наблюдая за нами со стороны. Издалека.

Она не была благодушно-показной и нарочисто щедрой. Она была экономной. Бережливой.

Не баловала бесконечным разнообразием заморских благ. Предпочитала своё, домашнее.

Но иногда вдруг нечаянно дарила американские фильмы, французские духи, немецкие ботинки или финские куртки. Нечасто и немного.

Зато все они были отменного качества – и кинокартины, и одежда, и косметика и детские игрушки.

Как и положено быть подаркам, сделанным близкими людьми.

Мы дрались за ними в очереди. Шумно и совсем по-детски восхищались. А она вздыхала. Молча. Она не могла дать больше. И потому молчала. И снова работала.

Строила. Возводила. Запускала. Изобретала. И кормила. И учила.

Нам не хватало. И мы роптали. Избалованные дети, ещё не знающие горя. Мы ворчали, мы жаловались.

Мы были недовольны. Нам было мало.

И однажды мы возмутились. Громко и всерьёз.

Она не удивилась. Она всё понимала. И потому ничего не сказала. Тяжело вздохнула и ушла. Совсем. Навсегда.

Она не обиделась за свою долгую трудную жизнь, она привыкла ко всему. Она не была идеальной и сама это понимала. Она была живой и потому ошибалась. Иногда серьёзно. Но чаще трагически. В нашу пользу. Она слишком любила нас. Хотя старалась это не показывать.

Она слишком хорошо думала о нас. Лучше, чем мы были на самом деле. И берегла нас, как могла.

От всего дурного. Мы думали, что мы выросли давно. Мы были уверены, что вполне проживём без неё. Мы ошибались. А она нет.

Она оказалась права и на этот раз. Как и почти всегда. Но выслушав наши упрёки, спорить не стала. И ушла. Не выстрелив. Не пролив крови. Не хлопнув дверью. Не оскорбив нас на прощание. Ушла, оставив нас жить так, как мы хотели тогда.

Вот мы и живём с тех пор. Зато теперь мы знаем всё. И что такое изобилие. И что такое горе. Вдоволь. Счастливы ли мы? Не знаю. Но точно знаю, какие слова многие из нас так и не сказали ей тогда.

Мы заплатили сполна за своё подростковое нахальство. Теперь мы поняли всё, чего никак не смогли незрелым умом в те годы нашего безмятежного избалованного детства.