Точность слов 

На прошлой неделе читал, что Ленин писал про 2022 год. В другом месте опубликовал, но могу позже и сюда запостить. Сегодня читаю другого заметного автора, рассказывающего о том, какие три фактора разрушили постсоветское пространство, не дав ему переформатироваться во что-то новое (помните такое слово СНГ?):

1. великорусский шовинизм

2. деиндустриализация

3. республиканский национализм

Второй фактор, товарищи, тоже препятствующий объединению ранее угнетённых народов вокруг русского пролетариата,— это то фактическое неравенство наций, которое мы унаследовали от периода царизма…

Мне всегда было интересно, откуда берётся богатство в экономике. Если ограничиться ответом только про обмен–торговлю, то получится анекдот про ковбоев, съевших по говну за двадцать баксов: экономические обороты выросли с нуля до $40 — но на деле они просто бесплатно поели говна.

В реальности растёт не только капитализация, но и содержание. Появляются богатства, которых не было. И вот где–то здесь скрыта магия.

Экономику XI века нельзя было даже измерить категориями богатства: её основой был натуральный обмен, товарно–денежные отношения применялись ограниченно и не распространялись даже на основной ресурс — землю, которую можно было получить в надел, в наследство, отнять силой, но не купить. Потребности человека удовлетворялись натуральным обменом и тянули, условно, на пол–козы в год. В XXI веке потребности человека обеспечиваются рыночными механизмами, средняя ценность благ тянет уже на 50 коз, плюс нерыночные, но существенные блага современного социума. Очевидно, что средний объём материальных благ в экономике XXI века на порядки выше XI века. Учитывая выросшее за тысячу лет в 10–20 раз население планеты, мировой ВВП вырос за тот же период вырос минимум стократно. Но что двигало этот рост?

Общепринятые рассуждения сводят рост экономики к росту «извне», факторами которого являются инвестиции, санкции, торговля, займы etc. С них рост экономики начинается и на них заканчивается. Рост «изнутри», как возможность, тем более механизм, даже не обсуждается, как будто в экономике такого не бывает. Хотя мировая экономика именно так и растёт. Если взять суммарное богатство всех экономик мира за единицу, чтобы все «источники иностранных инвестиций» оказались внутри — экономика будет расти «изнутри». Если оценить совокупное богатство всех экономик мира в 1520 году в печеньку, то к 1820 печенек было бы несколько, а к 2020 — несколько десятков. Если бы экономики могли богатеть только за счёт других экономики, то за чей счёт богатеет мировая экономика в целом?

И если мировой ВВП из миллиона коз и мешка специй вырос в махину, одними выхлопами меняющую климат, то почему должно казаться невыполнимым увеличение среднего ВВП с российских $10 тысяч на человека до хотя бы германских $50 тысяч? В парадигме «роста извне», чтобы стать богатой как Германия, России нужно приманить к себе богатства в четыре нынешних российских ВВП — это бы заняло десятилетия постоянного роста инвестиций в идеальных условиях, поэтому на практике рост извне богатой России и не предполагает. Только коррекцию от нищеты до достойной бедности. На одних инвестициях из бедной экономики богатую не сделать. Нет таких инвестиций.

Если использовать факторы роста изнутри, то можно не искать богатство, а создать новое. Вопрос — что это за факторы? Как идёт рост изнутри? Откуда в экономике возникает новое, а не заимствованное богатство? На каких дрожжах растёт пирог мировой экономики? И как эти дрожжи применить в отдельно взятой экономике?

Популярность роста извне можно объяснить ещё понятностью его механизмов: есть ресурсы (деньги инвесторов), мотивация (profit motive) — достаточно создать минимальные необходимые условия для конвертации инвестиций в профит, чтобы деньги потекли и закрутились, причём, понятно, откуда текут, зачем текут, какая сила их крутит их в каких целях.

Другое дело, что в чистом виде в рост это само по себе не трансформируется, скорее наоборот. Чтобы эту энергию заставить выполнять полезную работу, её надо сильно нагрузить дополнительными условиями. Но, по крайней мере, понятна природа этой энергии, и как её конвертировать в работу.

А вот то же самое, но изнутри рынка? Из чего состоит энергия роста — где её ресурсы, какая за ней мотивация? Как она конвертируется в работу (создания нового богатства в экономике)? Процессы эти очевидно идут в любой богатеющей экономике с начала известной истории. Но я не встречал их нигде ни выделенными, ни описанными. Соответственно, их сложно применить. Когда к экономисту приходят за рецептом роста — ему проще предложить понятное «инвестиции, условия для инвестиций», потому что это хотя бы похоже на план.

Плюс, думаю, идее роста экономики изнутри может мешать стигма чучхе. Если говорить о ней изолированно, то могут возникать ассоциации с изоляционистскими идеями «опоры на свои силы» и прочее. Это, конечно, как избегать темы тренировки иммунитета из страха перед волчанкой — но, подозреваю, это суеверие тоже немного отравляет воду для дискуссий.

Ценность труда не существует сама по себе, а возникает в условиях и как результат разделения труда.

Богатство — это аккумулированный труд. Рост богатства возможен двумя путями: перераспределение богатства в существующей экономике или за счёт роста самой экономики.

Рост экономики происходит за счёт её расширения и усложнения.

Условно, самый сложный, квалифицированный и дорогой труд в раннем Средневековье мог быть в 10 раз дороже труда простого крестьянина по совокупности сложности обучения, доступа к ресурсам и так далее. Иными словами, плоды труда одного такого «высокооплачиваемого» средневекового специалиста был эквивалентен результатам труда десяти крестьян. Однако в Новое время появились специалисты, усилия которых были бы эквивалентны результатам труда сотни тех же средневековых крестьян. В XXI веке труд многих специалистов был бы эквивалентен по стоимости экономике целых феодальных наделов, однако обмен не был бы возможен, потому что труд современных фермеров сам по себе был бы эквивалентен труду десятков феодальных крестьян. Иными словами, условная тысяча человек, тысячу лет назад и в современности будет производить на много порядков больше богатства не за счёт увеличения ценника, а за счёт большей измеряемой в деньгах ценности. Откуда она берётся, если количество людей и объём труда не меняется?

Каким образом условная тысяча человек, работающая условные 40 часов в неделю в XXI веке, производит в сотню раз больше ценности, чем условная тысяча производила бы за те же 40 часов в неделю в XI веке, если ценность труда каждого из них измеряется относительно труда всех остальных? Каким образом богатство не просто перераспределяется внутри, а растёт их совокупное богатство? Если бы это была замкнутая система, то так бы и происходило.

Но экономика и богатство не замкнутые системы. Как расширение Вселенной происходит не само по себе, а накачиваемое тёмной энергией и за счёт тёмной материи, так и у расширения экономики есть два внешних фактора: масштаба и времени.

Фактор масштаба. Экстенсивная составляющая роста: расширение или появление новых рынков сбыта, открытие новых земель, появление новых людей, появление новых технологий. Богатство производителей алкоголя в условной Англии составляло стоимость плодов труда англичан, которые те готовы были обменять на алкоголь. Однако с открытием Америки и началом поставок индейцам, их богатство увеличилось за счёт объёма ценности усилий, которые были готовы потратить индейцы для обмена на алкоголь. Даже если ценность труда индивидов в экономике не растёт, растут объёмы его обмена за счёт числа участников. Однако экстенсивный рост, рост объёма рынка, ведёт к возникновению потребности в более сложном труде.

Тысяча человек в XI веке была бы частью более-менее изолированной экономики какого-нибудь феодального региона численностью, скажем, миллион человек. Тысяча человек в XXI веке является частью экономических связей, вовлекающих в себя десятки миллионов, а то и миллиардов человек в зависимости от их местоположения. Скажем, 1000 человек в Великом Новгороде XI века будет частью экономических связей на окраине Киевской Руси, а в XXI веке — северо-западного региона России. Тысяча человек во Франкфурте-на-Майне в XI веке была бы в сопоставимых с тогдашним Новгородом условиях, а в XXI веке они будут в финансовом центре европейской экономики, то есть, в центре связей сотен миллионов человек.

Само по себе это создаёт усложнение экономики, потребность в новых типах труда, появление более ценного труда. По мере увеличения численного спроса (количества людей) растёт сложность и ценность самого ценного труда относительно базового уровня. В центре миллионной экономики будет потребность в людях, чья квалификация будет, условно, в двадцать раз выше людей на её периферии.

Это объясняет, каким образом среди тысячи средневековых крестьян самый высокооплачиваемый труд не стоил бы больше труда десятки крестьян, а среди ста миллионов тех же крестьян возникли бы специалисты, труд которых был бы эквивалентен плодам труда тысячи крестьян. Это эффект масштаба.

Однако, кроме растущего разрыва ценности труда, растёт и сама baseline труда.
Ценность труда определяется спросом. Рынок растёт:

от роста числа людейот увеличения продолжительности жизни людей.
То есть, рынок растёт не только в людях, но и в человекогодах. Семь миллиардов человек со средним возрастом 40 лет и семь миллиардов человек со средним возрастом 80 лет — это два разных объёма потребностей в экономике планеты.

От увеличения богатства каждого человека.

В XI веке базовым уровнем был бы феодальный крестьянин, но в XXI веке те самый простой фермер производит на порядки больше ценности. Но даже минимальная зарплата в развитом государстве (то есть, ценности самого низкоквалифицированного труда) обеспечивает набор благ на уровне небогатого феодала в средневековье.

Это фактор времени. Возросшая ценность труда человека в XXI веке обеспечена не только спросом на него других живущих людей (чем больше людей — тем выше спрос), но и совершенно другим уровнем полезности этого труда, обеспеченного накопительным эффектом тысячелетнего прогресса по сравнению с XI веком.

В XI веке крестьянин мог обменять курицу и кочан капусты на пиявок у лекаря и прожить на месяц дольше. В XXI веке человек эквивалентным минимальной зарплате в развитом государстве может быть лечение, которое продлит жизнь человека на десятилетия. То есть, труд стал ценнее не только в относительных (другого труда), но и абсолютных показателях. Если оценить ценность инженера высокотехнологичного производства можно только относительно в контексте его роли в индустрии и спроса на продукцию индустрии в мире — тогда, с точки зрения рядового потребителя, труд ведущего инженера, разрабатывающего чипы в Apple, будет в сотню раз более ценным, чем труд рядового сотрудника McDonalds. Однако она будет обусловлена их сравнительностью заменимостью для удовлетворения существующей потребности.

Социальный и технологический прогресс обеспечивают объективный рост пользы в абсолютных показателях, которую можно показать не сравнением потребности в результатах разных людей в контексте общества, а разницей в результатах на примере отдельно взятого человека XI и XXI века:

Смертность матерей при родах упала с десятков до долей процентов.Смертность детей при родах упала с двузначных до долей процентов.До 20 лет доживают вместо десятков процентов до почти сотни процентов новорождённых.Продолжительность активной жизни выросла в разы.Плотность, насыщенность жизни (занятость времени в течение суток, года).
Это значит, что ценность работы врача можно сравнивать не только относительно других работ его современников, но и сквозь эпохи.

▍ Время жизни как универсальный эквивалент ценности
Универсальной эквивалентом ценности является время. Спрос — это эквивалент времени. Виды и силы потребностей, как и виды и усилия деятельности отличаются, но в рыночных отношениях их эквивалентом являются деньги, а в человеческих отношениях в принципе их общим знаменателем является время.

Субъективная ценность своего труда — это время*усилия, субъективная ценность плодов чужого труда — это время*желание.

В конечном счёте в рыночных отношениях человек меняет время: время, потраченное на времяпрепровождение, которое желает получить взамен. Это и есть окончательный источник растущего спроса: увеличивающееся время — общая продолжительность жизни человека и свободного времени в течение жизни.

Человек не сможет потратить на потребление больше денег, чем ему хватит на это времени. У человека XI века был, условно, объём потребностей в 20 человек-лет. При этом плотность занятости была невысокой: при тогдашнем уровне технологий на условные 5-10 видов активности, необходимых, чтобы выжить и продлить род в тех условиях, уходило всё время человека.

По мере социального и технологического прогресса, на обеспечение базовых потребностей уходила уже только часть времени, а количество времени вместе с падающей смертностью росло. Таким образом, вместо условных потребностей в объёме 20 человек-лет, занятых пятью делами, у человека за тысячу лет стало потребностей в 70 человек-лет, в течение которых у него появилось свободного времени на множество дополнительных дел.

▍ Потребности созидательные и потребности расходные
Производительная потребность — это потребность, удовлетворение которой увеличивает или освобождает время человека.Расходная, производная потребность — это перераспределение имеющегося времени человека.

Удовлетворение потребности в выживании, скажем, благодаря социальному прогрессу и прогрессу медицины, увеличило продолжительность активной жизни с 40 до 70 лет, вероятность дожить с 10 до 70 с, условно, 5% до 75%. Это значит, что у человека не только прибавилось лет жизни, но и с 10 лет актуальны потребности на 60 лет вперёд — от качественного образования на долгую карьеру до пенсионного обеспечения, неактуальные в ситуации, когда от 10 до 30 доживала, условно, половина, до 50 — четверть.

Более эффективные способы удовлетворения потребностей добавляют свободное время: появление автомобилей и самолётов освободило время за счёт сокращения издержек на перемещение в пространстве, появление телефона и интернета освободило время за счёт сокращения временных задержек на коммуникацию. Ещё более важный источник высвобождения времени — социальный прогресс. Время, которое требовалось тратить на добычу и приготовление пищи, строительству и защиту жилища, накопление ресурсов на старость, решает современная экономика и сельское хозяйство, полиция и строительство, механизмы социальной защиты.

Пенсии, пособия по безработице, здравоохранение, социальное жильё и другие социальные меры поддержки освобождают людям время, которое прежде бы они тратили, чтобы избежать рисков голода, бездомности, болезней и так далее, обеспечивая каждый себя лично. При одном и том же уровне усилий в рамках менее развитого общества уровня XVI века, где каждый сам за себя (когда потолок — огромное богатство и власть, например, короля или аристократа, а дно — нищета и быстрая смерть, но средний уровень — чуть ниже бедности), и более развитого, уровня социал-демократии начала XXI века, где люди обеспечивают не сами свои интересы, а интересы друг друга, и усилия, идущие на поддержку других, возвращаются плодами поддержки общества, средний уровень благосостояния будет несопоставим: в XVI веке результатом такой разобщённости будет средний уровень благосостояния бедность (небольшое количество процветающей элиты будет растворено в море нищеты), в XXI — средний класс. И дело не в разнице эпох с точки зрения технического прогресса. В XXI веке вполне яркий контраст эффективному и благополучному (но редкому) примеру социал-демократии противопоставлено множество примеров безумного расслоения в других странах, где «каждый сам за себя» и в результате отдельные «истории успеха» миллиардеров растворяются в нищете масс, которые тратят всё своё время на обеспечение своих базовых потребностей и не справляются: 40+ часов в неделю они работают на себя, обеспечивают себе заработок, всё остальное время — решают другие проблемы жизни в условиях неравенства и незащищённости.

В социал-демократическом обществе люди обеспечивают потребности друг друга коллективно, благодаря чему, работая те же 40 часов, но на потребности других, они получают остальные 128 часов в неделю обеспеченными окружением. Таким образом, в таком обществе у человека высвобождается время — а значит, появляются дополнительные потребности как источник богатства.

▍ Утилитарная теория ценности труда
Рынок — это обмен плодами труда посредством денег. Прямой безденежный обмен труда рынком не является. Так же, как и прямой обмен трудом или его плодами (бартер).

Конфликтующие теории ценности — трудовая теория ценности и утилитарная теория ценности — описывают одни и те же отношения с противоположных сторон, их составляющих: позиции производителя, предложения (labor, seller, supply side) и позиции потребителя, спроса (consumer, buyer, demand side).

Труд создаёт ценность, но цену ему определяет спрос. Одно без другого не имеет смысла: не имеет экономического смысла предложение, на который нет спроса — как и спрос на то, что никто не может предложить.

Ценность плодов труда (labor value), ценность чьих-то усилий, измеряется в доле всего остального труда, усилий других, который за него готовы отдать взамен. Стоимость труда измеряется в денежном эквиваленте.

Деньги — это мера прибавочной стоимости, создаваемой трудом. Деньги — это мера трудовой ценности или мера измерения плодов труда. Рынок — это обмен плодами труда в денежном эквиваленте. Потребитель приносит на рынок плоды своего труда в виде денег, его выражающих, за плоды чужого труда.

Деньги измеряют произведённую работой пользу, полезность плодов труда, в момент обмена на деньги, для потребителя труда. То есть, произведение

степени незаменимости (N, от нуля до единицы — полной заменимости до полной незаменимости) плодов труда конкретного работника или группы работников (L)на момент и место обмена (TS, от нуля — не имеет значения — до единицы — только в одном месте и конкретное время) наполезность (ожидаемую степень удовлетворения потребительской или производственной потребности в будущем — production utility*consumption utility — U(p)*U©.Объективная, измеримая производственная полезность включает Универсальность (объективность) полезности.Субъективную полезность: желание * необходимость. Новая потребность, созданная новыми возможностями и потребительская необходимость (потребности, связанные с выживанием). Включает индивидуальную необходимость полезности.Необходимость полезности.Производственная, объективная полезность измерима в деньгах, потребительская — в произвольном коэффициенте (от нуля — абсолютная ненужность до 1 — абсолютная необходимость)
Ценность: 0,2N(L)*100$PU*0,1CP/100TS — 20% незаменимости на полезность, делённая на растяжимость во времени и пространстве. Незаменимость труда увеличивает ценность, ограниченность во времени и пространстве для полезности увеличивает ценность. И, наоборот, отсутствие потребности здесь сейчас и заменимость труда снижают его ценность.

Объективная полезность — труд, увеличивающий или освобождающий время других людей. Потребительская полезность — труд, обеспечивающий времяпрепровождение.

В этом смысле, разделение на «сервисную», «сырьевую» и «индустриальную» экономику не имеет смысла. Важна ценность плодов труда в этой экономике. В сырьевой экономике ценность труда ясна в силу понятной производственной ценности ресурса и минимального субъективного фактора потребительской ценности (то есть, субъективная ценность вождения своего автомобиля может быть огромной, а вот ценность необходимой для этого нефти — более-менее фиксированной) и его высокой заменяемости — нефть и газ можно получать не только из России, но и из десятка других источников — складывается крайне низкая ценность труда. Иными словами, за добычу ресурса, который добывается и в других местах, много не потребуешь.

В сервисной экономике выше субъективный фактор полезности плодов труда. То есть, труд по добыче нефти в схожих условиях разными компаниями с десятикратной разницей в стоимости не продашь, а стрижку в разных заведениях — запросто. Однако эта же волатильность делает сервисную экономику крайне ненадёжным источником богатства, прямо зависящей от богатства потребителей услуг. Необходимые услуги, связанные с выживанием, по своей полезности приближаются к сырьевым. Необязательные, создающие субъективную (не универсальную) полезность не производят богатство, а являются его функцией, легко теряют обесцениваются.

Самая высокая ценность труда в индустриальной экономике — то есть, любой производственной (включая цифровую индустрию). Производственная экономика — это экономика, создающая новую объективную (универсальную) полезность. Отказ от плодов труда в этом случае требует отказа от целой новой пользы (например, интернет, автомобили, и т.д.) Чем сложнее производство — тем ценнее труд, иными словами, больше и устойчивее создаваемое им богатство.

Сервисная экономика в значительной степени базируется на перераспределении имеющегося времени человека, которое зависит от более фундаментальных факторов. Если в обществе падает социальная защищённость, то у людей прибавляется забот по обеспечению здравоохранения, образования, сбережений на чёрный день и старость, расходов на безопасность — и исчезает время и ресурсы на всё остальное. Поэтому сервисная, перераспределительная экономика в обществе, не меняющемся фундаментально, может вырасти за всплеском богатства за счёт роста сырьевых доходов (Россия нулевых годов XXI века), но так же быстро обвалится вместе с их падением. Она не источник богатства.

Источник богатства — это то, что добавляет или освобождает людям время: делает их жизнь дольше, а издержки на выполнение прежних забот — меньше.

Иными словами, развитие экономики — это повышение ценности плодов труда в этой экономике. Не продукта, а именно труда, потому что продукт может быть исключительно ценный: например, редкоземельный металл, но экономика будет бедной, если вся построена на его добыче. Ценность ему придаёт совсем другой, квалифицированный труд, использующий этот металл в производстве, например, сложной электроники.

▍ Денежная политика
Создание богатства в экономике — это продажа ценного труда в валюте этой экономики.

Экономика — это весь объём плодов труда в пределах определённых границ. Например, правовых: экономика страны — это экономика, составленная из плодов труда, производимых в юрисдикции конкретного государства.

Богатство — это объём плодов труда в денежном измерении.

Экономика страны не всегда равнозначна богатству страны, если оплачивается в валюте другой страны.

Экономическое богатство — весь объём труда, оплачиваемого в одной валюте. Экономика Китая на 100% обеспечивает богатство Китая только на внутреннем рынке. Экспортные плоды китайской экономики составляют часть богатства долларовой экономики, разделяя его с экономикой США. Ценность доллара во многом обеспечена ценностью плодов труда, в нём обмениваемого, который обеспечивает США рентой. Богатство США в значительной степени обеспечено долларовой рентой за счёт ценности, добавляемой трудом в других экономиках. Это значит, что страны, продающие свой труд в чужой валюте, отдают часть своего богатства. Если труд не имеет высокой ценности, как в сырьевых экономиках — использование чужой валюты как универсального средства обмена (и «комиссия» в пользу богатства источника этой валюты) оправдана. Но это, по сути, колониальная модель: продажа ресурсов в валюте метрополии.

Для производственной экономики с высокой ценностью плодов труда, в которой имеет смысл продавать его в своей валюте.

Использование валюты одной страны как меры ценности плодов экономики другой — не то же самое, что использование общей валюты несколькими странами. Евро — общая валюта для стран еврозоны, которые совместно её контролируют и контролируют всё производимое богатство. Однако страны вне еврозоны, конвертирующие плоды своей экономики в евро (или доллар), делятся частью своего богатства с эмитентом используемой валюты.

Правило развития экономики: экономика растёт из людей, поэтому развивать надо людей, а не экономику.

Задача экономического развития: создавать внутренний и бороться за внешний спрос.

Внутренний спрос создаётся высвобождением время граждан за счёт более эффективной организации общества: социальное государство и его финансирование. Это социальная и налогово-денежная политика.
Борьба за внешний спрос: развитие производства, позволяющего экспортировать продление и освобождение времени людей. Развитие технологий. Развитие национальной валюты.

Последовательность действий:

Высвобождение экономических резервов общества: высвобождение времени. Даже в такой бедной стране, как Россия 2020 года, огромные резервы времени скрыты за неэффективным распределением — неравенством. Прогрессивное налогообложение, налог на богатство, политика по перераспределению крупных капиталов «вниз» — на обеспечение государственной программы занятости, минимальной зарплаты 1-2 порогов бедности (₽34–68 тысяч в зарплатах 2020 года), повышение пенсий, обеспечение гарантированного здравоохранения, бесплатного высшего образования etc. приведёт к появлению у людей времени и потребностей для расширения спроса, первоначального финансирования малого и среднего бизнеса. Только грамотная фискальная (перераспределительная) политика откроет резервы роста без увеличения денежной массы (и рисков инфляции).Дофинансирование спроса. Высвободившееся время государству следует обеспечить деньгами сверх имеющейся денежной массы в экономике — чтобы у людей появилось не только время на дополнительные потребности, но и возможности их приобретать. Инфляцию предотвращать не дефицитом денежной массы в экономике, а своевременной откачкой излишков, накапливающихся сверху налоговой политикой.Развитие образования, технологий и производства не только высвобождают, но и увеличивают время граждан страны и создают в перспективе ту самую ценность, которая будет увеличивать потребность в плодах её экономики на международной арене вместе с валютой этой страны.
Шаги процесса:

Мотивация: цель + эмоция (цель в голове, эмоция — движущее чувство, допустим, расчёты прибыли — в голове, а мотив всё равно жадность)Сырьё-продукт. В связке стоит рассматривать: какой продукт определяет сырье-ресурсы для него.Спрос-предложение. Это часть выбора. Возможно, понятнее будет ретроспективный анализ, чем попытки угадать. В истории любой устойчивый рост был обусловлен парадигмой спроса-предложения. Потому что ценность создаёт спрос. И самые успешно растущие и богатеющие экономики попадают в тот спрос, который обеспечивает их продукту максимальную ценность. Иными словами, делают то, что действительно нужно людям. Это не обязательно что-то большое и экспортно-ориентированное.
Рост изнутри, скорее всего, подразумевает развитие внутреннего рынка, а не работу на внешний. Об этом, кстати, тоже часто забывают, все хотят становиться экспортёрами, как Китай и Германия. Думают, что продавать за рубеж, забывая о своих. При этом под носом есть свои люди, у которых наверняка есть фундаментальные незакрытые потребности, ориентация на которые создаст хороший внутренний спрос.

Часто игнорирование внутреннего спроса обусловлено его бедностью — особенно в России. Это правда, но поэтому его и надо развивать. Успешный экспортёр зарабатывает денег производителю, дистрибьютору, хороший продукт служит уже в другой экономике, а большинство населения своей страны это всё необязательно задевает. Чтобы увеличить ВВП страны в пять раз, богатой экспортной индустрии не хватит — нужно богатое население. В истории все успешно богатевшие экономики включали появление «зажиточного» (средний появился позже) класса. То есть, продукт должен быть ориентирован на спрос десятков миллионов россиян, обеспечивая им максимальную полезность для них — то есть, не на вытягивание денег, а предложение максимум value for money, чтобы это помогало богатеть потребителям, а они уже увеличивали дальше внутренний спрос — и так далее, цикл запущен, цикл в котором богатеют обе стороны, и, поскольку обе стороны — часть одной экономики, то богатеет вся страна.

Сама работа. Есть спрос, обеспечивающий ценность, есть возможность трудом её обеспечить, есть мотив людей, это запускающих, и если всё сложилось, начинается процесс производства продукта с высокой добавленной ценностью, которая, пока есть спрос, и складывается в масштабах экономики в прирост нового, не перераспределённого богатства.

Например: жильё. Можно предположить, что задача обеспечить доступным отдельным жильём каждого даст кучу мощных прямых и непрямых стимулов экономике. Это и толчок индустрии, и для людей даст огромную ценность, высвободив им кучу ресурсов, в т.ч. для предпринимательской инициативы, высвободив деньги на съём/ипотеку в пользу повседневных трат (развитие малого бизнеса и далее по цепочке). Такого рода вещи — производство которых обогащает не только производителя, но и даёт вторичный эффект от пользы для потребителя — чтобы не одна сторона богатела за счёт другой, а обе половинки поднимались равномерно, поднимая экономику.

Вот, допустим, купил сумку Гуччи, купил и купил. Получил жильё — не просто живёшь. Если снимал — высвободились деньги, которые уйдут в потребление. Если копил — тоже. Стресс в будущем значительный снялся, у человек появились свободные деньги и уверенность в будущем, которую можно конвертировать в работу получше, предпринимательскую инициативу итд. Вот это я понимаю полезность — когда одним продуктом решается куча реальных проблем человека и открывается куча новых возможностей.

С государственной точки зрения я за такую полезность. Потому что хорошо произвести продукт, который принесёт денег отечественному производителю. Ещё лучше произвести продукт, который сделает чуть богаче и перспективнее жизнь отечественного потребителя. Поскольку обе стороны свои — то надо максимизировать пользу для обоих сторон, а не максимизировать для одной. В сумме экономика и страна от второго подхода выиграют больше.

Правила эффективной денежной политики:

Деньги идут вперёд, стимулируя предложение. Нужно бояться «сушить рост» дефицитом денег, а не излишков.Деньги идут снизу вверх, чтобы максимально эффективно стимулировать предложение в самых чувствительных областях (нарастить предложение в области индивидуального спроса — от услуг, товаров, одежды, еды до жилья, образования можно относительно быстро и несложно).Условно, ликвидность к труду должна быть примерно 105–110%: каждый рубль роста объёмов производимой ценности в экономике должен быть предоплачен рублём и 5-10 копеек авансом, чтобы небольшой избыток ликвидности служил «смазкой» механизмов роста, но не приводил к затоплению.Излишки будут проявляться через накопление. Избыток нереализованных денег в экономике будет собираться в капиталы, состояния, выражаться в росте прибыли. Именно это будет разгонять инфляцию. Предотвращать её можно «откачивая излишки» строгой налоговой политикой: высокими налогами на прибыль корпораций и доходы с капитала, стимулируя реинвестирование излишков свободных денег у компаний и частных лиц — или забирать их в виде налогов, вновь запуская их через самый низовой уровень (минимальные зарплаты, государственная занятость, пенсии, социальные сервисы).При эффективной фискальной политике, не допускающей аккумулирования капиталов из бесполезных денег, рост денег в обороте будет идти в первую очередь за счёт перераспределения, позволяя минимальные вливания новой наличности. В этом случае рост предложения будет практически моментально следовать за ростом свободных или даже новых денег в экономике, обильно смазываемый их избытком, но не утопающий благодаря откачке «излишков».Стимулировать экспорт за национальную валюту. Это будет работать лучше для предложения с более высокой прибавочной ценностью труда, которое и нужно развивать. В свою очередь, это будет стимулировать спрос и ценность национальной валюты, увеличивая её покупательную способность стимулируя внутренний спрос при том же объёме денежной массы.

Телеграм-канал 

Традиционные финансовые инструменты имеют множество недостатков, самые серьёзные из которых зачастую и наименее очевидные. Поэтому люди бросились искать ответы в криптовалюте.

Но для большинства криптовалюта (в частности, Биткоин) не стала заменой существующей финансовой системе, а оказалась новым способом в неё встроиться, решением старых, как мир, проблем: как приумножить и спрятать от общественного и государственного надзора деньги. То есть, вывести финансовые транзакции в область, скрытую от регуляторных, надзорных и налоговых органов, или вложить уже имеющиеся средства так, чтобы их приумножить.

Эта ситуация уже не устраивает ни государства, всё активнее пытающиеся регулировать криптовалюты, ни самих криптоэнтузиастов, которые хотели с помощью блокчейна изменить мир к лучшему, а не наблюдать, как старый мир кооптирует криптовалюты, обращая их на пользу существующему статусу-кво: делая уже богатых ещё богаче, а банки и другие финансовые институты — ещё влиятельнее.

Вечная проблема денег
Вечная проблема денег: дихотомия (противоречие) обменной и накопительной функции. С момента изобретения деньги могут находиться только в одном состоянии в единицу времени: либо они работают (участвуют в круговороте обмена на товары и услуги в реальной экономике) — либо нет. Возможность денег служить средством накопления с точки зрения экономической пользы — баг, для многих ставший фичей.

Деньги в обороте работают на экономику в целом за счёт стимулирования производства товаров и оказания услуг: обеспеченный спрос рождает предложение. Спрос — это выраженная в деньгах потребность. Но рубль, который тратится — это, по определению, рубль, который не копится.

Изъятие денег из оборота работает на индивидов, которые могут себе позволить их не тратить, а откладывать и преумножать. Индивидуальное накопление происходит ценой экономической активности в целом. Как если бы на галере один гребец вдруг открыл, что, если перестать грести, то галера как шла так и идёт — остальные-то гребут. То есть, можно работать, а можно не работать, а если не работать — то ещё может быть ощущение, что остальные работают на тебя. Проблема в том, что дурной пример заразителен — и другие гребцы тоже могут так захотеть, пока галера не встанет.

Вот и с деньгами так же: пока они в обороте — они работают как экономический стимул. Нет — значит, с точки зрения экономики в целом — не работают, даже если доставляют кому-то приятные ощущения, накапливаясь и наливаясь курсом где-то на счетах.
Современная экономика состоит из двух контуров: реального и спекулятивного, так называемого «финансового капитализма» против «производительного капитализма». В реальной экономике торгуются плоды труда — товары и услуги. В спекулятивной — ожидания. В реальной экономике деньги служат для обмена на продукты (товары и услуги) чужого труда. Связь денег с трудом в этом случае двусторонняя:
со стороны спроса их наличие у экономического агента коррелирует с его трудом, потраченным их заработок;со стороны предложения их ценность коррелирует с количеством доступного к приобретению плодов чужого труда.
В реальной экономике изменение денежной массы отражает объёмы выполняемой работы — уже оплаченного или доступного к приобретению труда и его продуктов.
В спекулятивной экономике денежная масса отражает ожидания: то же трудо-денежное соотношение, но спроецированное в будущее. То есть, связь с реальной экономикой сохраняется, но из-за протяжённости в будущее она становится менее точной, что и открывает простор для спекуляций (предположений). Экономические циклы измеряются годами, поэтому водораздел между трудовым и спекулятивным обменом можно условно обозначить пределами года: если деньги, заработанные продажей собственного труда и его продуктов в течение следующего года потрачены на оплату чужого труда и его продуктов, то они работают на экономический рост — деньги, заработанные в прошлом году, обеспечивают экономическую активность в следующем.
Если же деньги задерживаются более, чем на год — то есть, не тратятся на оплату труда (зарплаты) и его продуктов (товаров и услуг), то они выводятся из реальной экономики, потому что на сумму выведенных из этого обмена денег сокращается оборот работы-продуктов. В этом случае не так важно, лежат эти деньги под подушкой или «работают» в контуре финансового капитализма, где обмен происходит в соответствии с ожиданиями будущего роста экономической активности.
Ирония в том, что на финансовых рынках торгуют ожиданиями будущего роста реальной экономики (что в будущие годы будет произведено и продано в 10 раз больше автомобилей «Тесла», чем в предыдущем) на деньги, выводимые из её оборота сегодня (все деньги, потраченные на покупку акций «Теслы» не потрачены на покупку самих «Тесл»), ограничивая рост реальной экономики, но ожиданиях которого и строятся, в конечном итоге, спекуляции.
Иными словами, все не могут быть спекулянтами. Кто-то должен продолжать грести — работать, своим трудом обеспечивая ценность «ценным бумагам».
Когда количество таких «бережливых» в экономике начинает становиться заметным, это проявляется известным образом: растёт неравенство, бедность, падает экономическая активность, сокращается средний класс и уменьшается малый бизнес. На примере одних США выше, чем в 1920-е, и обеспечен его рост ростом финансовых рынков — реальное производство не растёт такими темпами уже десятилетия, какими растёт фондовый рынок. Подавляющее большинство населения любой страны мира и планеты в целом не способно откладывать деньги вообще либо вынимать из оборота сколь-нибудь существенные (превышающие годовой заработок) суммы. Тогда как небольшой процент популяции, контролирующий непропорционально высокую долю капитала, которую им нет никакой нужды обналичивать, ищет способы его максимизации и всё чаще находит их в финансовом секторе экономики, откачивая деньги из реальной экономики в спекулятивную разными путями — например, путём stock buybacks, обратного выкупа акций, когда корпорации направляют получаемые доходы или дотации на фондовые рынки на выкуп собственных акций.
По сути, это экономическая асфиксия, как если бы в организме один самый умный орган заметил, что может не только расходовать поступающий с кровью кислород, но и сверх каждой используемой для питания молекулы кислорода дополнительно ещё одну или несколько молекул откладывать себе «на потом». Таким образом потихонечку насыщение крови далее по кровотоку кислородом падает, и у тех, до кого лишняя молекула кислорода не дошла, начинаются проблемы.
В экономике первыми это замечают категории экономических агентов с наиболее эластичной связью потолка доходов с собственным трудом и состоянием экономики: средний класс и малый бизнес. Для богатых, сидящих на кислородных цистернах, этот потолок почти неощутим, а бедные им так придавлены, что практически лишены чувствительности к экономическим колебаниям кроме самых катастрофических. А положение среднего класса и малого бизнеса в первую очередь зависит от кровообращения экономики. Денег в обороте становится меньше — и потолок начинает давить сильнее.
Далеко листать учебник истории и крутить глобус в поисках ближайших примеров подобной динамики не понадобится. В той или иной мере это с людьми с момента изобретения денег, потому что это их баг: их можно обменивать, отправляя дальше по кровотоку экономики, а можно не обменивать. И дело не в людях. На уровне индивидов это нерешаемая проблема. Дело в баге. Надо изменить деньги таким образом, чтобы ограничить возможность их вывода из реальной экономики (накопления, спекуляций), сохранив их полезность как средства обмена. Для этого нужно каким-то образом оставить у монеты только одну сторону: платёжную, производительную, создав, деньги, которыми платится, но не копится.
Возможных вариантов решения может быть много, в том числе не монетарные, и попытки создать деньги с купированной накопительной функцией были. Самый известный из них — 

Очередные американские горки стоимости Биткоина — подходящий фон поговорить о вечном: его миссии. Миссия Биткоина была вполне прагматичной и глобальной одновременно: избавить интернет-торговлю от нужды в банковской системе для платежей онлайн. «A purely peer-to-peer version of electronic cash would allow online payments to be sent directly from one party to another without going through a financial institution.» — с этих слов история Биткоина буквально началась в 2008. Возможно, именно сочетание прагматизма с глобальностью и сделало её такой вдохновляющей: вроде как просто про деньги — но вроде как и про изменить мир. Альтернативная система онлайн-платежей — это, фактически, альтернативная финансовая система для интернета. А если она состоится в интернете, то это уже пол-мира захвачено, и до замены действующей традицонной финансовой системы, к которой у многих накопились свои разные претензии — один шаг.
Идея и подтекст задачи Сатоши Накамото дать бизнесу средство безбанковских онлайн-платежей распространялись вместе с интересом к Биткоину, увлекая многих людей. Так что миссия Биткоина существует не только на бумаге манифеста, а живёт в идеях и волнует умы разных людей. Многих из которых в последние годы, возможно, вопросом «Что пошло не так?»

В 2020 уже можно не гадать — все ответы давно перед глазами, время подводить итоги и разбирать ошибки. Миссия Биткоина для этого хорошо подходит как точка отсчёта и ориентир, в контексте которой хорошо видно, что не сбылось из ожидаемого, что случилось неожиданно.
Миссию Биткоина можно пересказать двумя цитатами и одним умозаключением: проблема, решение и ожидаемый результат на основе первых двух.
Проблема: «Commerce on the Internet has come to rely almost exclusively on financial institutions serving as trusted third parties to process electronic payments.»Решение: Биткоин. «A purely peer-to-peer version of electronic cash would allow online payments to be sent directly from one party to another without going through a financial institution.»Ожидаемый результат: решение сработает, Bitcoin станет p2p-альтернативой для электронных платежей, ослабив необходимость интернет-бизнеса полагаться на «trusted third parties».
Реальность: нулевой результат. На зло Сатоши, ситуация в e-commerce, похоже, просто не поменялась и появления Биткоина не заметила. За 12 лет со своего изобретения, Биткоин успел побывать технологическим феноменом, спекулятивным феноменом и найти свою нишу в качестве средства платежа, однако проблема, сформулированная в 2008 году, точно соответствует состоянию дел в 2020: «Commerce on the Internet rely almost exclusively on financial institutions to process electronic payments.»
Да, Bitcoin вырос в крупный рынок с капитализацией ~$360 млрд, и завершает своё первое десятилетие в мировой экономике с обновлённым в декабре 2020 историческом максимумом стоимости, побившим рекорд декабря 2017. Однако глобальный e-commerce вырос ещё сильнее, достигнув $9,09 триллионов в 2019 и ожидаемых более $10 трлн в 2020. Вся капитализация Биткоина находится на уровне небольшой доли оборота глобального e-commerce. При этом мир криптовалют существует за пределами интернет-торговли, развиваясь обособленно, а масштабы их возможных пересечений укладываются в оговорку almost exclusively.

Как и в обычных деньгах, в природе Биткоине заложены две конфликтующие функции: средства платежа (универсальный эквивалент) и средства накопления (инвестиционный инструмент). В этом контексте ожидания и реальность полностью перевёрнуты: задачей Биткоин было решить проблему платежей и преуспеть как средство платежа, однако преуспел он как средство инвестиций. Каждый новый бум Биткоина (речь всегда про очередной рост курса) — напоминание о его спекулятивном успехе. А как средство платежа, наоборот: за десять лет не приблизился ни на шаг к средствам платежа в интернет-коммерции, и не преуспел нигде за пределами серого и чёрного рынков.

Ошибка Сатоши
Обозначив проблему (financial institutions serving as trusted third parties to process electronic payments) Сатоши перешёл к её критике.

While the system works well enough for most transactions, it still suffers from the inherent weaknesses of the trust based model.

Все недостатки такой модели по версии Сатоши Накамото можно объединить в общую категорию «человеческий фактор».

Completely non-reversible transactions are not really possible, since financial institutions cannot avoid mediating disputes. The cost of mediation increases transaction costs, limiting the minimum practical transaction size and cutting off the possibility for small casual transactions, and there is a broader cost in the loss of ability to make non-reversible payments for nonreversible services. With the possibility of reversal, the need for trust spreads. Merchants must be wary of their customers, hassling them for more information than they would otherwise need. A certain percentage of fraud is accepted as unavoidable. These costs and payment uncertainties can be avoided in person by using physical currency, but no mechanism exists to make payments over a communications channel without a trusted party.

Как часть проблемы, «человеческий фактор» становится условием технического задания: создание цифровой платёжной системы со встроенным механизмом нейтрализации человеческого фактора. Необычное условие и предопределило, мягко говоря, необычное решение. Так появился блокчейн — децентрализованная распределённая сеть прямых peer-to-peer транзакций со всеми его ноу-хау, защищающими его от попадания под контроль какой-то одной стороны.

Среди энтузиастов криптовалют распространено представление о первичности технологии — то есть, блокчейна, а криптовалюты, мол, это мирское, блокчейн может больше — как вам смарт-контракты, например? А как средство платежа, криптовалюты — это, в первую очередь, платёжная система (блокчейн), и только во вторую — деньги. На практике к Биткоину пришёл успех того рода, который часто случается с решениями, хорошо продуманными с одной стороны (в данном случае — технической): он оказался востребованным для применения не так, как задумывалось. Это гораздо лучше, чем обычная судьба односторонне продуманных решений — ими вообще не пользуются.

Начиная с самых первых, все скачки интереса к Биткоину, когда интерес к нему кратно возрастал, вызывались инфоповодами исключительно «денежного» характера. А интерес всегда был, в первую очередь, спекулятивного характера: что Биткоин — дорожает, его можно купить или намайнить сейчас, чтобы продать намного дороже потом. Несмотря на множество блокчейн-энтузиастов, в битве курицы и яйца криптовалюты (деньги) безоговорочно победили блокчейн (платёжную систему). А в битве денежной функции, несмотря на множество энтузиастов платежей Биткоинами, безоговорочно победили накопители и спекулянты.

Так же, в итоге, был принят Биткоин и государствами. Регуляторный опыт за пять лет показывает, что государства приходят к универсальному консенсусу: регулируя применение криптовалюты в денежной ипостаси, иногда, отдельно — как финансовый продукт. Блокчейн государства, по большей части, не заинтересовал ни как инструмент для применения, ни как объект регулирования.

«Не ту проблему решили»

«Ошибка Сатоши» как раз и заключается в односторонней продуманности Биткоина — точнее, отсутствию продуманности с других сторон. Подход Сатоши, судя по работе Bitcoin 12 лет спустя, был безупречен технически. Ошибкой было применять его к нетехническим проблемам. Впроде проблемы, с которой он начинает презентацию Биткоина: «Commerce on the Internet has come to rely almost exclusively on financial institutions serving as trusted third parties to process electronic payments.» В которой он увидел очевидное инженерное упущение: отсутствие технической возможности совершать онлайн-платежи без посредников.

Логику Сатоши понять можно: если раньше для любых взаимодействий на расстоянии был необходим посредник — хоть банк, хоть почтальон, хоть адъютант — то в XXI веке, когда люди со всего мира могут договариваться о сделках напрямую онлайн, то почему оплата должна проводиться третьей стороной?

С другой стороны, для молодой интернет-отрасли до 2008 года, вполне резонно было предположить, что отсутствие решения у очевидной проблемы может означать, что его просто ещё не успели создать, а не только ставит под сомнение проблемность. А раз не успели — надо создавать. И, увидев глазами инженера инеженерную проблему, Сатоши её блестяще решил, предложив именно то техническое решение, которое было нужно: цифровые деньги для прямых платежей, защищённых от вмешательства третьей стороны — блокчейн и криптовалюту.

Нулевой результат выполнения миссии по освобождению интернет-коммерции от посредничества в онлайн-платежах спустя 12 лет — это не то же самое, что плохой результат. Задача не «частично нерешена», не стало хуже, не стало лучше — в отношении онлайн-платежей положение дел в интернет-коммерции не изменилось. По крайней мере, никаких изменений, связанных с Биткоином в них не наблюдается. Блокчейн и криптовалюты не оказали никакого влияния на проблему, ради решения которой изобретались. Такой чистый промах решения мимо задачи означает одно из двух: либо задача не была решена, либо была решена не та задача. Поскольку к решению задачи, которую Сатоши описал в презентации Биткоина, претензий нет, остаётся «была решена не та задача».

Рассуждение Сатоши, представленное в последовательности 1. Проблема (проведение интернет-платежей через традиционную финансовую систему) → 2. Недостатки такого положения дел (человеческий фактор) → 3. Решение (блокчейн)». Ошибка Сатоши именно в нём. На каком шаге?

На нулевом: ошибка в предпосылке. Рассуждение (в том виде, в котором оно представлено в манифесте) начинается с презумпции проблемы, словно она самоочевидна. Отсутствие решения у очевидной проблемы — повод поставить под сомнение её проблемность прежде, чем искать решение. Чем очевиднее и серьёзнее нерешённая проблема или неисправленная ошибка — тем сильнее стоит задуматься, насколько вероятно, что это не сам человек что-то упускает, а упустили все остальные. Возможно, это не баг, это фича? Или проблема, но не техническая? Возможно, отсутствие технического решения — не упущение, а признак наличия нетехнической проблемы?

И тогда на втором шаге к описанию недостатков такого положения дел, проблемность которой взята за данность, добавился бы поиск ответов, зачем и кому оно в таком виде нужно?

Именно тут и спряталась «ошибка Сатоши». Типичная ошибка инженерного подхода к проблеме не только технической или, возможно, вообще не технической. Особенно когда проблема относится к области человеческих отношениях. Если нерешаемая или нерешённая проблема касается области человеческих отношений — проблема, скорее всего, в отношениях, а не в области. Финансовые отношения в экономике — как раз из тех, в которых нерешаемые проблемы всегда в отношениях.

Создать средство прямых интернет-платежей — не то же самое, что создать альтернативу фиатным деньгам для электронной коммерции. Первое, очевидно, сделано: криптовалюта. Но чтобы техническая возможность стала альтернативой, надо знать, между чем и чем делается выбор. Мало определить моменты, в которых банковская система как механизм расчётов выглядит излишней — нужно было обратить внимание на то, в чём её необходимость тоже. И тогда за невыполненной миссии Биткоина будет не одна, а две ошибки: ошибка 1) Пропущенная проблема: посредничество банков в онлайн-платежах не только навязывается — помимо, собственно, проведения транзакций, они исполнют другую необходимую роль для бизнеса. Ошибка 2) Неэффективное решение. Пропущенная проблема так же является причиной, почему криптовалюты и не могли выполнить миссию Сатоши.

Зачем бизнесу необходимо банковское посредничество в платежах?
Современный бизнес — явление, в первую очередь, правовое, а не экономическое. У бизнеса (впрочем, и некоммерческих организаций тоже) есть страна регистрации и отношения с государством, которое обеспечивает бизнесу блага, гарантированные одними законами (например, защиту договорных обязательств, безопасность ведения бизнеса, право на прибыль), которое следит, чтобы бизнесы не нарушали других законов (например, экологических или трудовых), чтобы деятельность бизнеса не была прикрытием для нарушения законов и отмывания денег — и которому бизнес платит налоги.

Из последних двух условий (противодействие отмыванию денег и налоги) вытекают два следующих обязательных для функционирования бизнеса условия, кроме его регистрации — государственная фиатная валюта в качестве основного средства платежа и наличие банковского счёта. Каждому «белому» бизнесу на легальном рынке (за исключением, возможно, каких-то пограничных ситуаций вроде оффшорных юрисдикций) необходима фиатная валюта его государства для уплаты налогов и других платежей, чтобы платить зарплаты, выплачивать кредиты etc.

Отсюда и возникает главная проблема бизнесов с криптовалютой для платежей: проблема конвертации.

Технически, разница в сложности приёма иностранных фиатных валют и криптовалюты не так велика. И то, и другое всё равно потребуется конвертировать. Для условного эстонского бизнеса рубли — такое же альтернативное средство платежа по отношению к «домашнему» евро, что и биткоин. Отличие криптовалюты от иностранной валюты не в том, что она «крипто», а в том, как они выглядят в глазах государства — например, с точки зрения законов по борьбе с отмыванием денег — и рисках проблем с законом, которые из этого могут вытекать. Таким образом, бизнес, который принимает платежи в разных валютах, скорее всего, охотно начнёт принимать вместе с фунтами стерлингов и криптофунты стерлингов, если их легальный статус не будет отличаться. Во всех остальных случаях настоящая проблема приёма чего-то, помимо фиатных свободноконвертируемых валют — это разного уровня проблемы при их конвертации.

Скажем, бизнес может получать и конвертировать платежи в иностранной валюте официально, включая возможные требования к проверке международных сделок, а может — конвертировать иностранную валюту в нелегальных обменниках со всеми сопутствующими правовыми рисками. Тогда как для криптовалют в большинстве стран мира такого выбора нет — доступна только опция «нелегальный обменник», которой в глазах закона будет выглядеть любая криптобиржа.

Поэтому принимают платежи криптовалютой обычно или кто не планирует её конвертировать, или кто готов брать на себя риски. В первом случае, скорее всего, вся продажа осуществляется в «серой зоне», потому что продажа за криптовалюту не должна быть отражена документально, а значит, продавец «левачит». Или «серячит». Соответственно, криптовалюта в этом случае не попадает в белую экономику, а расширяет охват серой.

Соответственно, бизнесы, которые готовы брать на себя риски легализации полученных оплат в криптовалюте — это естественный предел проникновения криптовалют в экономику.

Обычному бизнесу даже небольшой подобный риск лишает приём криптовалюты смысла, и пока этот риск сохраняется — криптовалюта распространённее не станет. Соответственно, снижение правового риска — это обязательное условие расширения использования криптовалют в экономике. Именно это начинает происходить в разных странах по мере введения регулирования криптовалюты, вместе с которым для криптовалют открывается некоторое правовое пространство.

Лидером этого движения сейчас является Эстония, в которой, благодаря ужесточению антиотмывочного законодательства, с июля 2020 года появилась возможность оказывать услуги легального обмена фиата и криптовалюты. Лицензирование услуг обмена и хранения криптовалюты в Эстонии появилось ещё в 2017 г. С тех пор требования к получению этих лицензий неоднократно повышались, вплоть до достижения потолка ужесточения в июле 2020, при котором требования к лицензированию услуг обмена и хранения криптовалют приравняли к лицензированию финансовых институтов. Строже — некуда.

Иными словами, с точки зрения закона, конвертация криптовалюты в фиат в лицензированном криптообменнике в глазах правительства Эстонии и стран ЕС выглядит операцией, к операторам которой предъявляются те же требования, как к обычным банкам. А значит, и «чистота» евро, полученных бизнесом после конвертации платежей в Эфире, например, в глазах эстонского закона — та же, как евро, полученных после конвертации платежей в долларах. Потому что эстонский закон применяет к лицензированию организаций, занимающихся криптовалютными операциями те же требования, что и к банкам. Чем строже закон — тем чище правовой коридор. Коридор этот ведёт из серой экономики в белую, позволяя бизнесам конвертировать криптовалютные платежи на общих правах с фиатом.

Принимать иностранную фиатную валюту и конвертировать в фиат своего государства можно через банк — банк, как лицензированный финансовый институт в этом случае, несёт всю ответственность за проверку соответствия платежа антиотмывочному законодательству. Любые деньги, наличные или безнал, фиат или криптовалюта, по умолчанию, серые: потенциально любые деньги могут иметь незаконное происхождение, любой платёж может оказаться частью отмывочной схемы, а любой бизнес — попасть под подозрение. Если банк его пропустил, то он признал легальность платежа — и несёт риск, если ошибся. К бизнесу полученный пропущенный банком платёж дополнительных вопросов не вызовет. Тогда как принимая и самостоятельно конвертируя криптовалюту (на обычной криптобирже, например), бизнес несёт все риски, связанные с возможным происхождением платежа: если у криптовалюты, которую конвертирует бизнес, обнаружится преступное происхождение, то бизнес как минимум попадает под подозрение в её отмывании.

Для фиатной валюты в законах есть процедура проверки происхождения платежа, ответственность за которую несёт финансовый институт. Это же позволяет бизнесам принимать в качестве альтернативного средства платежа другие и фиатные валюты, конвертируемые банками. Это и делает традиционные финансовые институты необходимым участником системы коммерческих расчётов.

В отсутствие аналогичной процедуры для криптовалюты, для бизнеса она подобна чемодану наличных: как бы ни было заманчиво предложение, но чем приличнее страна — тем труднее такой чемодан будет потратить.

Банки выполняют две необходимых функции в коммерческих платежах:

(Онлайн) Осуществление интернет-платежей фиатом. Оффлайн-платежи фиатом могут осуществляться наличными. Онлайн-платежи фиатом без платёжного посредника невозможны. Прямые платежи криптовалютой не решают проблемы онлайн-платежей фиатом, а создают проблему платежей криптовалютой. В сочетании «фиат + онлайн» в их существующем виде посредничество финансового института необходимо. Возможно, это можно будет изменить в будущем.(Онлайн и оффлайн) Контролируют соответствеие платежей финансовому законодательству, включая антиотмывочное, налоговое и антикоррупционное. Возможно, многие бизнесы не задумываются об этой функции банков. Многим бизнесам, работающим с интернет-платежами, банки приносят пассивную пользу, контролируя их на предмет нарушений закона, обнаружение и последствия которых, если бы платежи шли напрямую, было бы проблемой и ответственностью бизнеса. Впрочем, даже если конкретным бизнесам, особенно частным продавцам, это совершенно не кажется нужным, этот вопрос не относится к ведению или желанию банков или бизнесов, а законодательным нормам, государственным и международным. Полная прозрачность коммерческих транзакций для регуляторов — это стандарт для легального бизнеса.
Вот она, ошибка Сатоши: идея, что для свободы от банков достаточно вырезать их из коммерческих транзакций, дав техническую возможность совершать платежи без них — была мертворождённой.

«Вырезая банки» вырезаются две их неотъемлемые функции: онлайн-платежи фиатом и контроль законности. Криптовалюта может служить расширением фиата в тех случаях, когда фиат не подходит. Но замена фиатных платежей на криптовалютные просто ради того, чтобы транзакции шли в обход банков, имеет смысл только в тех случаях, когда транзакцию очень хочется скрыть от банков и государства. Но и в этом случае криптовалюта служит расширением, а не заменой фиатным онлайн-платежам. Либо не имеет смысла: можно пользоваться «Сбербанк-онлайном», потом установить 

MMT или современная теория денег (Modern Monetary Theory) — новое направление в экономической теории, объясняющего суть денег. Действующее представление о деньгах — самом важном феномене современного мира — является прямо обратным тому, что деньги из себя функционально представляют, что современная теория денег и изучает. Действующее представление о деньгах (можем назвать его modern monetary practice) основано на традиционно сложившихся, уходящих ещё в Средневековье, институтах и отношениях. По сути, господствующая сейчас экономическая теория — это рационализация институализированных в сложившейся экономической практике средневековых предрассудков. Как если бы современные медики оперировали современными медицинскими приборами, но исходили из представлений о функционировании человеческого организма времён Авиценны. 

Чтобы понять, что такое современная теория денег, следует понять, чем она не является.
Традиционно сложившееся представление о деньгах, на котором держится вся современная финансовая (банковская) система рассматривает деньги как отдельный ресурс, продукт или средство производства. Деньги, по сложившемуся исторически представлению о них — суть и содержание экономики. А современная банковская система сложилась вокруг них, институциализировав традиционно сложившиеся отношения. То есть, современная банковская система, при всей её сложности, технологичности и продвинутости — это механизм, с помощью которого люди научились утилизировать некую экономическую энергию прежде, чем разобрались в её природе. Современная теория денег концептуализирует сложившиеся экономические отношения и изучает роль денег в экономических отношениях.
В традиционном представлении, деньги — это энергия экономики, топливо для экономической активности (обмена плодами труда между людьми). Деньги также необходимы для экономической активности, как топор дровосеку или компьютер айтишнику. Без денег никакой работы начаться не может. И будут грустный дровосек дрессировать бобров в ожидании топора, а айтишник — кодить на бумажке в ожидании компьютера.
Если представить, что и дровосек, и программист оказались в одной деревне вдвоём зимой и без денег. При этом у дровосека электропила, которую нужно запрограммировать, а программисту в дом нужны дрова, чтобы не замёрзнуть, но программирование электропилы стоит 1000 рублей, дрова стоят 2000 рублей, а у программиста с лесорубом нет ни копейки. Если деньги — это энергия экономики, без которых экономические отношения не поедут, как не поедет машина без топлива, то ни дровосек с ненастроенной пилой, ни программист в промёрзшем доме не смогут работать и не смогут поделать ничего с этим.
Абсурдность этой гипотетической ситуации, как и многих других, происходящих уже в реальности, ситуаций, возникающих из предпосылки, что деньги — это экономическое топливо, и привело к возникновению Modern Monetary Theory. «Гниль завелася въ Датскомъ королевстве» — а MMT изучает, где именно.
Деньги, безусловно, являются обязательной частью экономических отношений. Ошибка в представлении о деньгах как экономической энергии — тогда как они являются сигнальным механизмом экономики.
Если рассматривать экономику как организм, то разницу будет понять очень легко. Работа, выполняемая многоклеточным организмом (например, человеческим) — это совокупность работы отдельных клеток. Отдельные клетки объединяются в согласованно работающий механизм тремя системами: защитной иммунной, инфраструктурной (строительство и энергия) метаболической и сигнальной нервной. Все три системы обязательны: живой многоклеточный организм можно рассматривать как совокупность иммунитета, метаболизма и нервной системы. Однако именно работа отдельных клеток первична в многоклеточном организме, неравная система — производная от необходимости их координации для того, чтобы их слаженная работа была возможна. Перевёрнутая картина, в которой сигнальная (нервная система) — и есть суть многоклеточного организма, а работа, выполняемая клетками по отдельности и совокупно — производная от неё — и есть традиционное представление об экономике и роли денег в неё.
MMT ставит это представление с головы на ноги. Экономика — это организованный обмен плодами труда экономических субъектов (людей и организаций), а деньги — это сигнальный механизм, необходимый для его функционирования. Для обмена плодами труда в масштабах, выходящих за пределы общины, деньги необходимы — но обмен состоит именно в обмене плодами труда, а деньги являются сигналом о наличии полезного вклада (работы), которую обладающий деньгами экономический субъект произвёл.
О том, как деньги из меры труда ошибочно подменили собой создаваемую трудом ценность, и стали рассматриваться как отдельный ресурс, а не мера настоящих (трудовых) ресурсов в распоряжении экономики,