Зайчик. Глава 1. Вова.
Волчок был повсюду.
Иногда он не таился: на обложках книг, на памятнике возле почты или на той ужасной картине в коридоре школы. Но чаще Волчок прятался и был жёлтым пятном на потолке, узором на ковре или тенью от яблони на полу в детской.
Он даже мог быть просто скрипом на чердаке или холодным ветром в летний день.
А ещё Волчок мог быть папой.
Иногда, когда тот приходил пьяным, он считал, что нет ничего веселее, кроме как ползать по дому и рычать, гоняясь за Вовой. Он даже надевал свою старую шубу, которая в остальное время висела в предбаннике, медленно ползал по Вовиной комнате и ревел:
«Где ты? Во-о-о-ова-а-а? Тебе не спрятаться!»
И мальчик, лёжа в кровати под одеялом, знал, что Волк обязательно найдёт его, и мог лишь ждать, когда тот громко и страшно прошепчет:
«Попался!»
А крепкие руки схватят его и прижмут к пыльной шерсти.
Вова кричал, а Волчок смеялся.
Наутро папа извинялся, обещал, что больше так делать не будет, но со временем забывал об этом, и Волчок возвращался.
Иногда Волчок приходил ночью. Вова просыпался оттого, что не может дышать. В темноте кружились хлопья, напоминающие снег, или помехи по телевизору. Мальчик не мог шевельнуться – на него наваливалось что-то огромное; сжимало горло так, что и не вздохнуть. Сердце уже готово было разорваться.
И тогда появлялся он.
Выползал из-под кровати.
Клочья чёрной шерсти, огромные, бледно-жёлтые глаза. Он не двигался, и только пасть его постоянно менялась, расплывалась, собиралась вновь, исчезала и появлялась, полная зубов и беззвучного смеха. Потом, так же внезапно, Волчок падал, как тряпка на пол, и исчезал.
Мальчик снова мог дышать. Он кричал и плакал.
Прибегали взрослые, успокаивали его. Вова засыпал у них на руках, но точно знал, что Волчок не ушёл, что он везде. И прямо сейчас он смеётся: на страницах книг, на памятнике возле почты, на той ужасной картине в коридоре школы и даже на жёлтом пятне на потолке.
Волчок приходил пару раз в год, сколько Вова себя помнил, и его визиты всегда проходили одинаково. Кроме самого последнего случая.
Через неделю после смерти папы Волчок пришёл снова, но в этот раз он не стоял и не молчал. Он ползал по комнате вдоль стен и говорил папиным голосом:
«Вова, Вова, где ты, Вова?»
Свистел ветер. Слышались иные голоса, похожие на бабушкин и мамин. Они тоже звали его откуда-то издалека, может быть с чердака или из-под кровати.
Вова, не в силах пошевелиться, ждал, что папа сейчас поднимется над ним и закричит:
«Попался!»
Вова не кричал, когда Волчок ушёл. Он никого не звал, тихо лежал в кровати, и плакал.
С тех пор Волчок не возвращался.
Вместо этого стало твориться что-то со шторами. Вова точно задёргивал их перед сном, но каждое утро они оказывались раскрытыми, и синий морозный сумрак прижимался к стеклу.
Вова подходил к окну и в этот миг испытывал странное чувство. Ему казалось, будто он помнит, как стоит в темноте, опираясь о подоконник, и, кажется, разговаривает с кем-то на улице.
Воспоминание всплывало на какую-то секунду, но от него по спине и рукам бежали мурашки. Вова силой прятал его, далеко-далеко, откуда оно не могло выбраться. По крайней мере, днём, пока в зале работал телевизор, пока можно было читать книги или гулять на улице.
Оно возвращалось позже, перед сном, когда бабушка выключала свет и уходила к себе. Воспоминание поднималось, обрастало мясом и вставало рядом с ним.
Вот подоконник, вот Вова, вот старая яблоня за окном и снег под ней.
Вот она – чёрная фигура, что стоит на снегу. Она словно бы размазана, и нельзя сказать, где кончается её косматая шуба, а где начинается ночь. На глазах у фигуры, наверное, очки, иначе отчего они такие большие, круглые и светятся в темноте?
Вова, долго, может быть часами, разглядывает её, а потом начинает слышать голос.
В нём нет ни единого настоящего слова.
Это всё шелест веток, это ветер в поле за домом, это тот звук, с которым снежинки опускаются на чёрную шерсть, это мерцание звезд. Всё вместе складывается в единый смысл:
Выйди.
Выйди ко мне.
Выйди.
Выйди ко мне.
К нам. Ко мне.
Выйди. Сюда.
Выйди. Выйди.
Выйди.
Ко мне.
К нам.
И Вова прижимался лбом к стеклу, стоял так и слушал, и только под утро возвращался в кровать.
«Это всего лишь сны», - говорил себе Вова, но понимал, что это не так.
Он знал того, кто приходит.
В последнюю ночь мальчик уже не просто стоял. Он вышел в коридор, подошёл к обитой войлоком двери и попытался открыть замок. Но пружины оказались слишком сильны для него, так что пальцы сорвались с ручки. Механизм громко звякнул.
Из спальни выскочила бабушка.
– Вова? Это ты? – прошептала она.
Мальчик понял, что стоит в одних трусах и майке и пытается выйти на улицу.
Подробности сна уходили, прятались. Но в этот раз в памяти осталось больше. Гораздо больше.
– Ты чего тут стоишь? – спросила бабушка. – Куда собрался?
Вова покачал головой, хотел что-то сказать, но не смог, потом сел на пол и расплакался. Не от страха, а скорее от чувства, будто потерял нечто важное.
– Папа, — прошептал он. – Папа-а-а-а!
Бабушка обняла его, и Вова понял, что она тоже плачет. Они долго сидели так, потом ушли в детскую. В кровать запрыгнул Лапки — маленький полосатый кот с белыми сапожками на кончиках лап.
– Ничего-ничего, — говорила бабушка. – Ты просто во сне ходил. Всё хорошо.
Вова подумал, что она утешает не его, а саму себя.
Бабушка выключила свет и опустилась рядом на кровать. Кот улёгся у Вовы на животе и тихонечко замурлыкал.
Вова долго лежал без сна и, наконец, сказал:
– Ба, а мама больше не приедет?
Бабушка вздохнула.
– Не говори так! Дела у неё. Бизнес... Я вот завтра на почту схожу и опять ей позвоню. Всё-всё ей выскажу.
– Не надо, — сказал Вова и отвернулся, согнав кота с нагретого места.
Он быстро уснул, разглядывая почти неразличимые узоры на ковре. В этот раз обошлось без снов.
Было ещё темно, когда мальчик проснулся. Большая стрелка на будильнике приближалась к семи. Вова с облегчением выдохнул. Утро.
Шторы закрыты, значит, всё хорошо. Пахло пирожками, на кухне звенела посуда, и мяукал Лапки.
Мальчик откинул одеяло, встал с кровати и сразу почувствовал озноб. Локти, колени и спину ломило. Майка была липкой от пота.
Вова кое-как оделся и проковылял на кухню.
– Доброе утро, Ба.
Бабушка переворачивала на сковородке пирожки и не обернулась.
– Доброе. Садись, покушай, — сказала она. – Только со дна бери. Сверху горячие.
Вова упал на стул и потянулся к миске.
– А как поешь, угля принеси.
Мальчик тихо застонал.
Он хотел сказать, что, кажется, заболел, но понял: гулять бабушка не отпустит, а у него столько планов на день. Нужно в Хижину сходить, а ещё показать Гене свой новый меч. Он распрямил спину и улыбнулся:
– Да! Конечно! Всё принесу!
Бабушка покосилась через плечо. Вова понял, что перестарался. Поэтому добавил:
– А можно попозже?
– Уголь кончается. Топить чем? Я последний на пирожки истратила. Ты обедать хочешь, а греться? Всё я должна делать?
– Да схожу я, схожу, — сказал Вова, взял верхний, обжигающе горячий пирожок, и стал есть, перекидывая его из ладони в ладонь.
После завтрака Вова пошёл за углем. С собой кроме вёдер он взял сокровище.
Настоящий меч.
Недели две назад, ещё до Нового года, случился сильный буран. У дяди Миши, соседа из дома напротив, упало старое дерево. Причём прямо на хлипкий забор, который разлетелся на мелкие щепки. Бабушка сказала, что дерево это — орех, и оно очень прочное.
Сосед долго ничего с ним не делал, и лишь вчера, наконец, вместе с сыном распилил его на дрова, утащил и принялся чинить забор.
Но прежде, ранним утром, Вова подкрался и отломил от ореха замечательную прямую ветку; потом, уже дома, немного подправил её топором, достал из кладовки папину чёрную изоленту и обмотал палку снизу. Вышла отличная ручка. Затем, поразмыслив, он намотал над ручкой еще много-много слоёв.
Получился меч, как у дядьки из фильма «Слепая ярость», который Вова смотрел в городе на Дне Рождения у двоюродного брата.
Меч этот назывался КАТАНА, и как сказал ему брат, острее него ничего в мире не было.
Им даже рельсу можно перерубить.
Мысли о рельсах напомнили ему о вокзале – о том, как они с бабушкой провожали маму в Москву. Мама обнимала его, обещала приезжать часто-часто, а потом и вовсе забрать Вову к себе; сводить на аттракционы в парк Горького. С тех пор он её не видел.
Несколько раз приходили открытки и письма. Мама писала, что у неё всё хорошо, и она скоро приедет. Иногда бабушка водила Вову на почту. Они звонили оттуда по межгороду: говорили совсем немного, потому что разговор стоил дорого. В последний раз перед Новым годом мама пообещала, что приедет на праздник.
И что привезёт ему «Сегу».
Вова не верил такому счастью. «Сегу» он видел пару раз в городе, во Дворце Молодёжи, куда их класс возили на спектакль. Там стояло в ряд несколько телевизоров, и городские дети играли в «Мортал Комбат».
Тридцать первого декабря Вова сел у окна и стал высматривать маму. Так он и просидел весь день.
Мамы не было.
Только после выступления Ельцина бабушка уговорила внука лечь спать. Вова уснул в полной уверенности, что когда проснётся, в углу, там, где раньше ставили ёлку, будет стоять «Сега», а на кухне сидеть мама, пахнущая морозом и духами. Но утром в углу стоял лишь маленький пакет со сладостями, который приготовила бабушка. «От Зайчика и Деда Мороза».
Ни в Деда Мороза, ни в какого-то там Зайчика Вова, конечно, давно уже не верил.
А ещё тем утром впервые оказались раскрыты шторы.
Вова несколько раз взмахнул катаной – сильно, чтобы услышать, как свистит воздух. Мышцы на руках болели, на спине выступил пот, но он махал снова и снова, сильно и быстро, только чтобы не разреветься как в то новогоднее утро.
Остановился Вова потому, что показалось, будто кто-то зовёт его. Он смущённо огляделся. Не хватало ещё, чтобы соседи увидели.
Никого.
Через забор виднелась крыша соседского дома, и тонкая струйка дыма над трубой.
Всё же Вова засунул катану под крыльцо, взял ведра и зашёл в дом.
– Бабушка, я принес! — крикнул он, отгоняя Лапки, который хотел выскочить на улицу.
– Молодец, — голос шёл из Вовиной комнаты.
Мальчик отнёс вёдра на кухню к печке, вымыл руки и заглянул к себе.
Бабушка стояла возле окна и занималась чем-то странным.
Во-первых, она поставила на подоконник большую икону, причём Бог был повёрнут не в комнату, а стоял спиной к Вове и глядел на улицу.
Во-вторых, вокруг иконы она раскладывала большие оранжевые гроздья рябины, несколько веток красной и вонючей сушёной калины и ещё какую-то сухую траву. Что-то похожее делали в школе, когда устраивали выставку «Дары леса», и каждый класс украшал своё окно в коридоре. Только там не было иконы.
Вова хотел спросить, что это такое, но бабушка его опередила:
– Ничего на окне не трогай, понял?
Вова кивнул. Когда слышишь такой голос, лучше не спорить.
– Ни травинки, ни веточки! Я серьёзно сейчас говорю!
– Да, Ба, — сказал Вова.
Он так и остался стоять у двери, пока бабушка зачем-то передвигала веточки. Некоторые откладывала в карман своего передника, потом доставала другие, долго примеривалась, клала на подоконник, а затем снова убирала.
Закончив, наконец, с окном, она подошла к Вовиной книжной полке, щурясь на корешки книг, вытащила одну и, брезгливо зажав её двумя пальцами, понесла на кухню.
Вова, который не сразу сообразил пойти за ней следом, успел увидеть, как она швырнула книгу в печь и задвинула заслонку.
В этот раз Вова даже не пытался ничего спрашивать. Книгу он узнал и не возражал против того, что с ней сделали.
Она называлась «Сказки Батюшки Леса» и была одним из мест, где жил Волчок. На обложке он был нарисован возле ног Батюшки, в лаптях и красной рубахе. Он ждал, когда Вова посмотрит на него, чтобы улыбнуться, подмигнуть, щёлкнуть зубами или показать ещё что-нибудь эдакое.
Или просто вспомнить, что есть на свете такой Вова, и что Волчок давно уже его не навещал.
Мальчик вернулся к себе и удивился, насколько стало лучше без этой книги. Без Волчка. Сделать бы ещё что-нибудь с пятном на потолке…
Он лёг на кровать, которая громко скрипнула металлической сеткой. Укрылся одеялом и стал листать журнал с наклейками «Мортал Комбат». В саму игру он никогда не играл, но много про неё слышал, в основном от Коли Скурыдина из пятого класса, который даже фильм такой смотрел и много про него рассказывал. Каждый раз, правда, по-разному. Ещё он говорил, что папа купил ему книгу, по которой сняли фильм и сделали игру, но в школу приносить её якобы не разрешали.
Вова то и дело поглядывал на дверь.
Только бы бабушка не зашла и не заметила, что его морозит.
Он думал о «Сеге».
Пусть даже она не подключится к старому телевизору, как говорил ему Гена. Пускай. Вова поставит её на стол, будет ей любоваться, трогать джойстики. А потом мама купит новый телевизор, или бабушка накопит с пенсии. И все будут ходить к нему в гости и играть. И однажды, может быть, придёт САМАЯКРАСИВАЯДЕВОЧКАНАСВЕТЕ. Вова почувствовал, что лицо у него горит. Представил, как они на двоих играют во что-нибудь. В тот же «Мортал Комбат», например.
Она сражается со злым императором, огромным мужиком, у которого голый череп вместо головы. Император побеждает. Но вот на помощь приходит Вова в образе Саб-Зиро и спасает её. Она откладывает джойстик и говорит: «Спасибо».
Вот и всё. Дальше Вова придумать не мог. Он просто боялся размышлять об этом. Щёки начинали гореть, а сердце биться так сильно и так больно, что Вове казалось, будто можно даже умереть от этого. Но сцену спасения он раз за разом крутил в голове. Вот уже он сам, не Саб-Зиро, а Вова Матюхин волшебным мечом пронзает Шао Кана, который готов был добить упавшую Катю.
«Катя», — тихо, одними губами, произнёс он. Вслух он никогда не осмеливался бы назвать это имя.
Глаза слипались. И Вова уже несколько раз ронял журнал на лицо. Стоило немного расслабиться, как руки начинали дрожать.
Точно ведь заболел.
Вова тихо, чтобы никто не услышал, выругался.
Это ж надо быть таким неудачником – заболеть на каникулах.
Он даже начал подумывать о том, чтобы сдаться, уснуть, и пусть бабушка узнает, что он болен. Пускай поит его чаем с вареньем. Он будет лежать в кровати и читать. Не так уж и плохо.
Его взгляд случайно упал на часы. Девять. Время пролетело так быстро.
Он ведь обещал Гене, что зайдёт за ним как раз после девяти. Нужно сходить в Хижину, посмотреть, как она переносит зиму, и не разрушил ли её тот недавний буран. Разве можно такое пропускать?
Вова заставил себя встать.
– Ба, я гулять! – крикнул он, стараясь не стучать зубами.
– Один? – бабушка выглянула из кухни, а Лапки, который всё-всё понимал, прошмыгнул мимо неё и уже ждал у двери.
– Не, я за Геной зайду.
Бабушка громко вздохнула. Вова знал, какого мнения она была о Гене.
– Ладно. Шарф только надень. И варежки не забудь.
Вова скривился. Варежки для малышей. Взрослые могут просто держать руки в карманах. Вслух он этого говорить, конечно же, не стал, надел варежки и показал бабушке ладони.
– Вот.
Она подошла ближе и перекрестила внука.
– Иди, но к обеду, чтоб дома был. Давно я тебя по дворам не искала!
– Хорошо, Ба.
Мальчик отодвинул кота и выскочил на улицу. От радости он чуть не забыл достать из-под крыльца свой меч.
За воротами ждала опасность.
Дядя Миша чинил забор. Он прилаживал длинную доску между двумя столбами, а рядом, похожие на связку копий, лежали тонкие штакетины.
Вова спрятал катану за спиной. Что, если сосед увидит? Если узнает палку от своего ореха и отнимет?
Но всё обошлось. Дядя Миша был так увлечён своим занятием, что не обратил на Вову никакого внимания.
Стараясь двигаться тихо и быстро, мальчик дошёл до поворота. Там он расслабился, сунул варежки в карман и принялся махать катаной, представляя, как рубит нападавших разноцветных ниндзя.
На улице не было никого. Пахло дымом от печных труб. Дул ветер, но звук его казался далёким и словно бы даже понарошку, как шум моря в ракушке. Вова посмотрел на неподвижные деревья и подумал: «А если мне всё это просто слышится, и нет на самом деле никакого ветра?» Эту мысль, неожиданно тревожную, он отправил туда же, куда и все подобные вещи и вернулся к ниндзям.
Они атаковали строем, а Вова рубил их одного за другим на ходу, не останавливаясь. Для большего эффекта он даже побежал, несмотря на то, что давалось ему это нелегко.
Вдруг ворота забора, по которому он вёл палкой, распахнулись, и Вова на кого-то налетел.
Послышался крик.
Перед ним в снегу лежала девочка. Глаза под стёклами очков яростно блестели.
– Ты что делаешь?! Идиот! – обрушилась она на Вову, ещё не успев подняться. – Придурок мелкий!
Мальчик почувствовал, что влип по-настоящему.
Это была Яна. Яна по прозвищу Клешня. Из шестого, кажется, класса, а может, и из седьмого. А кличку ей дали за то, что одному старшекласснику, который над ней посмеялся, Роме Пятифану, она выкрутила руку и вела его через весь коридор, пока не выбросила на улицу. А всё, что он мог – это, корчась от боли, повторять: «Клешню убери! Клешню убери!»
При этом почему-то все смеялись не над Ромой, а над ней.
Она была секретарём в шахматном клубе, куда отдали Гену. В первый же день Яна оттаскала его за ухо и вышвырнула из кабинета только за то, что он нарисовал в тетрадке крабью клешню. Больше Гена шахматами не занимался. И даже его мама, которая ходила ругаться в Дом культуры, ничего поделать не смогла.
Девочка поднялась, оттряхивая свою нелепую, почти что розовую шубу. Она была ненамного выше Вовы, но сейчас, казалось, нависла над ним и росла с каждой секундой.
Его спас тихий голос, от которого перехватило дыхание:
– Ян, всё в порядке?
Из той же калитки вышла САМАЯКРАСИВАЯДЕВОЧАКАНАСВЕТЕ.
Вова замер, опустив глаза к земле. Он не мог даже смотреть на неё.
У него что-то спрашивали, Клешня громко его отчитывала, но он даже не слышал, оглушённый этой внезапной встречей.
Он чувствовал, что всё краснеет и краснеет. Что лицо его словно бы раздувается от жара и вот-вот лопнет. Что он задохнётся. Что он просто-напросто упадёт сейчас на землю и умрёт.
И когда терпеть стало уже невозможно, Вова побежал.
Клешня закричала ему вслед. Он разобрал одно только слово: «Псих!»
Жизнь кончена.
САМАЯКРАСИВАЯДЕВОЧКАНАСВЕТЕ заметила его, да ещё в таком глупом положении. Да ещё и с мечом.
– Дурак. Дурак. Дурак! – сказал он громко. – Идиот!
Какое-то время мальчик плутал по дворам мимо редких прохожих. Раз за разом он прокручивал в голове свой позор, пока не вспомнил, для чего всё-таки вышел. И направился к Гене, продолжая тихонько ругать себя.
Гена жил в одном из двухэтажных жёлтых домов рядом со школой. В каждом таком доме было два подъезда, а в них по четыре квартиры. По две на этаже. На площадках перед ними собирались дети со всего посёлка, а иногда там пили рабочие с карьера – громкие, страшные и все в чёрной пыли.
Вова решил срезать дорогу, пройдя через соседний двор, и едва не влип.
Он вовремя услышал смех, который ни с чем и никогда бы не перепутал. Перед глазами всплыло огромное и всё в прыщах лицо Семёна – пацана из старших классов, и не простого пацана, а очень опасного.
В прошлом году Семён расквасил Вове нос только за то, что тот, завязывая шнурки, не заметил, кто идёт по коридору, и не уступил дорогу.
Семён просто врезался в него, снёс, опрокинул и пошёл дальше как ни в чём не бывало. А Вова стукнулся носом о пол. Кровь потом текла ещё долго, и хорошо хоть Гена дал платок, и ничего не попало на одежду, иначе он ещё и дома получил бы нагоняй.
Семён придумал себе прозвище Секач.
Вроде как кабан такой есть. А ещё наверное в честь того, что он может секануть, то есть врезать как следует любому.
Слово было смешное и Вова с Геной, да ещё десятки таких же запуганных ребят, быстро нашли его правильный вариант:
ССЫКАЧ.
Услышав смех, Вова замер. Через какую-то секунду снова засмеялись. Голоса не становились ни ближе, ни дальше. «Они там на качелях сидят или на пеньках», — подумал Вова. – «Значит, навстречу мне не выйдут». Он вздохнул с облегчением и вернулся на дорогу.
Чуть не попался.
Лучше сделать крюк и подойти к дому Гены с другой стороны.
Добрался он без приключений. У подъезда даже не сидели злые бабки.
Мальчик поднялся на второй этаж и нажал на кнопку звонка.
– Кто ещё? – спросила Генина мама.
– Эт я, – просто сказал Вова. Дверь приоткрылась, и оттуда высунулось тощее лицо с длинным носом.
– Гена наказан. Он никуда не пойдёт.
– Мам, ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – услышал Вова своего друга.
– Нет, говорю! Будешь знать, как чужое трогать.
– Ну я же не специально, мам.
– Тебе сто раз говорили не прикасаться к радио, а ты что? Вот гляди, отец с вахты вернётся, он тебе всыпет.
– Мам, ну можно хоть поговорить минутку? Одну только минуточку!
Мама Гены вздохнула и пропала.
Вова ждал, что друг сейчас появится, но никого не было. Мальчик уже сам хотел зайти, когда вдруг из-за двери выглянула морда.
Вова едва не закричал.
Это был волк – красная пасть, большие белые зубы. Волк улыбался Вове как старому другу.
– Ну как, страшно? – спросил Гена.
– Дебил ты.
Гена снял маску.
– Прикинь, сама из кладовки выпала и прям мне под ноги. Я её с садика, наверное, не видел. Ну скажи, что классно! Классно ведь? Классно?
– Нифига не классно. Классно было бы, если б я тебя сейчас палкой стукнул.
– Ого! – Гена выхватил катану у Вовы из рук и с восхищением крутил её. – Вот это да.
– Меня бабушка чуть не убила, когда узнала, сколько я изоленты потратил.
– Ну оно того стоило.
– А ты что натворил?
– Да так. – Гена скривился. – На дедушкином радио пометки всякие: Лондон, Варшава и всё такое. Ну я его включил и хотел настроить. Послушать, что там в других странах крутят. Да что-то там упёрлось и щёлкнуло, а теперь вот ручка совсем не крутится.
– Ну даёшь, – покачал головой Вова. – Мы же договаривались.
– Гена! Закрывай дверь. Хватит! – судя по голосу, мама Гены была очень сердита.
– Да-да, сейчас. А, пока не забыл. Ты прикинь, в Ведьмин дом кто-то заехал!
Вова сглотнул подступивший к горлу ком.
– Мы вчера из города возвращались и видели, как туда машина поехала. Мама сказала, что это Ведьмин сын вернулся. Эх, сейчас бы и посмотрели на него, если бы в Хижину пошли. Чёртово радио. Блин. Ты без меня только не ходи. Ладно?
Хижину они построили в конце лета, в лесу за рекой. Её и строить-то почти не пришлось. Она как будто ждала их, уже наполовину готовая. Там когда-то одно на другое упали несколько деревьев. Из их переплетённых веток получилось что-то вроде пещеры. Друзья натаскали туда доски, куски линолеума и даже старый матрац. В итоге вышло отличное логово.
Его не видно было ниоткуда. Однажды вечером Гена оставался в хижине и разжёг костёр, а Вова ушёл на другой берег реки в посёлок и смотрел. Ни огонька, ни дыма он не заметил. Так что это было настоящее тайное логово и никто, кроме них двоих, не знал, где оно находится.
Путь к хижине лежал мимо Ведьминого дома.
За мостом, на выезде из посёлка начали строить улицу, даже дорогу заасфальтировали, но отчего-то дом там стоял лишь один. Зато какой! Большой, деревянный и немного покосившийся. Всегда тусклый, серый и мрачный. Сколько себя помнил Вова, там жила старуха, которую и звали Ведьмой.
Говорили, что она убила одного своего сына, а второй сбежал от неё в город. С тех пор Ведьма жила одна и только и ждала, как бы поймать какого-нибудь ребёнка взамен убитого.
И то, что сама она умерла год или два назад, её не остановило. Каждый пацан в посёлке знал, что если посмотреть в сумерках на окноа этого дома, то увидишь Ведьму.
А она увидит тебя. Запомнит. А ночью придёт и утащит, в пустые, затянутые паутиной комнаты.
А ещё там иногда можно увидеть и её убитого сына, и это было даже хуже. Но никто не говорил, почему.
– Чёртово радио, — повторил Гена. – Я бы пошёл. Заодно посмотрел бы на этого новенького. Спорим, он псих? С такой-то мамашей.
Вова застыл в восхищении.
– Да, было б клёво.
– Ма-а-а-ам… – протянул Гена жалобно. — Можно я…
– Не можно... закрой дверь.... Хорошего отношения не понимаешь...
За спиной у Гены появилась рука, схватила его за ворот и утащила в квартиру.
Дверь закрылась, а через секунду послышался плач, а ещё крики Гениной мамы.
Вова сбежал по ступенькам, пока и ему не досталось.
Да уж, не погулять сегодня.
Вова постоял немного во дворе, пока опять не услышал смех Семёновой компашки, и поспешил выйти на дорогу.
Он шатался по улицам и за это время встретил пару малышей на санках да продавщицу, которая курила возле магазина «У Инны». Вова поздоровался с ней, но она то ли его не заметила, то ли решила не замечать.
Поднялся ветер, но Вове было жарко; он ослабил мокрый от пота шарф и начал подумывать о том, чтобы вернуться домой.
Последние несколько минут мальчишка даже не размахивал палкой, а опирался на неё как на трость. Он увлёкся тем, что разглядывал дырки в снегу, которые она оставляла при каждом касании, а когда, в конце концов, поднял голову, понял, что стоит возле школьного забора.
Красные железные ворота были закрыты, перемотаны ржавой цепью и тоскливо поскрипывали на ветру. Пустая школа с её тёмными окнами напоминала Ведьмин дом: такая же одинокая, заброшенная. Опасная.
Вова огляделся. Вокруг никого. Тем не менее у него было неприятное чувство, будто кто-то внимательно следит за ним. Откуда-то из школьных окон.
Вова смутно догадывался, кто это.
Там в коридоре первого этажа, на стене среди других зверей был нарисован он. Волчок.
Вова знал, что тот ждёт его – хочет, чтобы мальчик вошёл туда, хочет встретить его в пустых и тёмных коридорах.
И всё закончится. Не будет больше страха. Не будет тоски. Не будет...
«Войди», — услышал он. Или подумал, что слышит.
Ведь это просто где-то далеко воет ветер.
«Войди», — это скрипит цепь на воротах.
«Войди», — это где-то хлопает крыльями птица.
«Войди», — это облака плывут по небу.
Войди. Войди. Войди. Ко мне. К нам.
– Матюхин! По учёбе соскучился?
Смех привёл его в чувство.
Вова понял, что успел забраться на забор и перекинул уже одну ногу на школьный двор. С секунду он так и сидел, пытаясь понять, как здесь оказался. Озноб вернулся, зубы застучали, а дрожащие пальцы едва держались за холодное железо.
Это ведь просто из-за болезни? Это словно ходишь во сне.
У забора стояли две девчонки. Вовины одноклассницы. Их обеих звали Виками. Одна высокая, худая, и фамилия у неё была Швабрина, а вторая Вика почти наполовину её ниже. Отсюда и прозвища: Швабра и Полшвабры.
Вова хотел что-то ответить им, когда Полшвабры сказала:
– Ты бы домой шёл, Матюхин. Мамка твоя приехала.
Дальше Вова помнил только их смех, когда он грохнулся с забора; как бежал; как ему вслед что-то кричала продавщица из магазина «У Инны»; как его едва не сбил трактор, который чистил снег, а водитель громко и страшно матерился.
Вова пришёл в себя, лишь свернув на свою улицу. Он окончательно взмок от бега, на глаза из-под шапки струился пот, а колючий шарф до красноты натёр шею. Сердце колотилось, а руки дрожали так, что он едва сумел протереть рукавом лоб.
Возле дома стояла машина. Чёрные Жигули. В моделях Вова не разбирался, но, скорее всего, шестёрка.
Мальчик медленно подошёл к ней и сквозь стекло разглядел, что руль у неё обит мехом, серым и таким… до ужаса знакомым. Пахло бензином и горелой пластмассой. С ветрового стекла свисали деревянные чётки, а рукоятка переключения скоростей увенчивалась большим кристаллом, внутри которого была красная роза. Вова как заворожённый разглядывал её, когда услышал крики.
Кричала бабушка. Слов было не разобрать, но от одного этого звука внутри всё сжалось. А потом в ответ послышался мамин голос.
Дверь распахнулась, и на крыльцо вышел какой-то дядька в серой дублёнке с меховым воротником. Чёрные сальные волосы плотно лежали на голове, как будто он нарисовал их фломастером. Незнакомец сунул в рот сигарету и хотел было закурить, когда заметил Вову.
– Э... ну ты, пиздюк! От машины съебнул!
Вова никогда не прыгал так далеко. В один миг он оказался на обочине с другой стороны дороги. Руки крепко сжимали меч.
Мужчина разглядывал Вову чёрными, глубоко посаженными глазами.
«Что-то происходит, — билась в голове мысль. – «Что-то плохое. И этот дядька загораживает проход домой, к бабушке. К маме».
Вова раздумывал о том, сумеет ли он пробежать мимо, когда дверь снова открылась, и в этот раз на пороге появилась мама.
– Ебанатка старая! – кричала она — Завали свой хлебальник, пока не заткнули!
Она достала сигарету, и мужик подкурил ей. На плечах у неё лежала блестящая рыжая шуба. Мама затянулась и вдруг заметила Вову.
– Вовкааа! Ты чего там стоишь как неродной! Иди-ка сюда!..
Вова медленно подошёл, то и дело косясь на страшного мужика, который теперь улыбался, сверкая золотыми зубами.
Мама не стала дожидаться, когда Вова подойдёт. Сама бросилась к нему и обняла одной рукой. В другой дымилась сигарета.
– Как ты вырос! – сказала она. Пахло от неё водкой и противно сладкими духами. – Ох, какой у тебя меч! Смотри, — обратилась она к мужику, — ну и как тебе мой защитник?! В обиду не даст!
Дядька рассмеялся.
– Эээ богатырь вообще! С мечом.
Вова хотел поправить, что не богатырь, а ниндзя. Но не стал. Дядька улыбался, но глаза у него были злые и чёрные, а над глазами густые брови. Они срослись на лбу и даже опускались прямо на нос.
– Это дядя Ильшат. – сказала мама. – Ну же, Вовка, поздоровайся.
– Здравствуйте, – сказал Вова.
Мужик зажал сигарету зубами и протянул ему руку с несколькими толстыми золотыми кольцами. Похожие кольца Вова видел у старшеклассников. Они назывались «печатки» и предназначались для того, чтобы бить больнее. Мальчик почувствовал, с какой силой сжимается вокруг его кисти эта огромная лапа, покрытая жёсткими чёрными волосами. Он готов был уже закричать от боли, когда дядька отпустил его.
А потом подмигнул.
Вова поспешил отвернуться.
– Ну, Вов, чего стоишь? Заходи в дом. Тебя сюрприз ждёт! О-бал-де-ешь! А мы пока с дядей Ильшатом тут перетрём.
«Сега». Это ведь «Сега». «Сега». «Сега». «Сега».
В коридоре он разулся и заглянул на кухню. Там на табуретке сидела бабушка. Она ссутулилась, спрятала в ладонях лицо и, кажется, плакала.
Только сейчас Вова понял, какая она маленькая, может даже меньше него. Мальчик захотел подойти к ней и обнять, но отчего-то не решился.
Кот выбежал к нему, потёрся о штанину, и Вова взял его на руки. Даже сквозь толстый свитер чувствовалось, как бьётся крошечное сердце. Вова прижал Лапки к себе и побрёл в зал. Там, наверное, должен был ждать сюрприз.
«Сега».
На столе стояла небольшая синяя коробка. Мальчик осторожно обошёл её. С другой стороны была нарисована улыбающаяся кудрявая женщина. И что-то на английском.
Что именно, Вова прочитать не смог, но это точно не надпись “Сега”.
Может быть, какая-то новая приставка, ещё лучше?
Входная дверь открылась, и сразу повеяло холодом. Лапки выпустил когти и вцепился Вове в руку.
– Вовка-а-а-а! Ты тут? – послышался голос мамы. Она прошла на кухню. Её каблуки копытами стучали по доскам пола. – А-а-а-а, нет, тут у нас наша трезвенница сидит! Во-о-овка! Вот ты где!
Мама появилась в дверном проёме, всё также в шубе и сапогах, с которых на пол стекал тающий снег.
– Ну как, нашёл подарок? – она скривилась, глядя на Лапки. – А этот гад что тут делает? Кот должен на улице жить. Да и у Ильшата аллергия на эту дрянь.
Вова шагнул назад, когда из-за маминой спины появилась фигура в дублёнке. Ботинки мужик тоже снимать не стал.
– Кошак вам весь дом зассал, а вы сидите, нюхаете, – продолжила мама.
– Он в лоток ходит, на песок, а больше нигде не писает, – ответил Вова. Ему хотелось спросить про «Сегу», просто так. Убедиться, что её нет и не будет и больше не мучиться.
– Это ты принюхался уже. Ильшат как зашёл, сразу сказал: «Кошаком воняет». Как вы тут с бабкой-то живёте? Совсем опустились.
Вова не нашёлся, что ответить – он ждал, что сейчас зайдёт бабушка и всё уладит. Заставит их разуться, заставит их быть не такими громкими, заставит... заставит их уйти.
– Ну что морду скуксил? Ждал сюрприз? Вот он!
Мама показала на стол.
– Открой. Загляни.
Вова подошёл и одной рукой (в другой он всё также держал кота) попытался открыть коробку. Он потянул крышку вверх, и она начала рваться.
– Э-э-э-э-э! – громко сказал дядька. – Ты чё творишь! Осторожней, а!
Мама бросилась к Вове, подхватила коробку и достала оттуда какую-то чёрную штуку.
– Знаешь что это? ПО-ЛА-РО-ИД!
Она выжидающе смотрела на Вову, и он улыбнулся, но только для того, чтобы её не расстраивать. Он не знал, что перед ним такое.
– Ни у кого в этой помойке такого нет.
Мама потянула что-то сверху, штуковина раскрылась и стала похожа на череп или на звериную морду. Снизу вытянутая, чуть приоткрытая пасть. А сверху глаза.
– Встань-ка здесь, возле ковра. Улыбнись!
Мама поднесла «По-ла-ро-ид» к лицу, спряталась за ним, словно надела маску.
Вова узнал эту морду. Это был всё тот же старый знакомый. Черный, с разинутой пастью.
Мальчик устало улыбнулся.
Вспышка ослепила его, кот соскочил с рук и в панике бросился прочь из комнаты, но мужик ловко, как обезьяна, схватил его за шиворот. Вова не успел опомниться, как тот уже скрылся в коридоре, хлопнул входной дверью и снова оказался рядом с мамой.
– Кошак на улице жить должен, да? – спросил он у Вовы. Из носа у него торчали толстые, блестящие в свете лампочки, волосы.
– Там холодно, — сказал Вова. – Он замёрзнет, или собаки его...
– Глупости, — перебила мама. — Он дикий зверь, ему на улице лучше, а ты о нём не думай. Ты посмотри, что получилось!
Она показала Вове бумажный прямоугольник, на котором мальчик узнал себя вместе с Лапками. Изображение проявлялось, как будто бы медленно выплывало из грязной, тёмной лужи. Вове вспомнилось, что в каком-то фильме он видел мёртвого человека, утопленника, плывущего в мутной воде.
– Классно же? – спросила мама. – В школе завидовать будут. И знаешь во сколько он нам обошёлся? Ни-ско-леч-ки!. – добавила она громко. – И всё потому что Ильшат нужных людей знает. У них таких штук полно. А ещё мы вкуснятины принесли. Колбасы! Настоящей, не той, что у вас здесь продают.
Мама достала откуда-то палку, всю в огромных, похожих на прыщи белых точках.
Вова не любил колбасы – никакой, кроме докторской, и от одного вида вкраплений жира его тошнило.
Слишком много всего происходило. «Это ведь просто сон», - сказал он себе. – «Не может такого быть. И это не мама. Наверное, опять что-то пришло ко мне в кошмаре». Проснуться не удавалось. Вместо этого, наоборот, он почувствовал, что упадёт сейчас и заснёт.
«Мне нужно прилечь», — подумал он и пошёл к себе в комнату, не слушая маму, которая продолжала говорить без остановки. Перед глазами всё плыло, и косясь на маму, мальчик понимал, что это в самом деле какой-то зверь. В рыжей шубе. Зверь, стоящий на задних лапах.
Дорогу ему загородил дядька, имени которого Вова уже не помнил. Пахло от него странно, чем-то вроде мокрых гниющих листьев.
Вова поднырнул ему под руку и почти вбежал в свою комнату.
– Ты пошёл куда? Уважение к матери нужно иметь.
По полу снова застучали каблуки.
Вова сел на край кровати. Мама вошла следом, упала рядом с ним и обняла. Рыжая шуба, которую мама так и не сняла, щекотала Вовину щёку, и он немного отодвинулся, потому что это прикосновение было неприятно.
– Ничего, Ильшат. Мужика в доме не было, вот он и распустился, – сказала мама. Новый мамин знакомый уже стоял рядом и выглядел, словно готов был пустить в ход огромные волосатые кулаки.
– Вова, ты должен быть вежливым. Хорошо?
Мальчик кивнул, надеясь, что мама оставит его в покое.
– А ещё я хочу, чтобы ты называл его папой.
Вова вздрогнул. Ему показалось что кто-то, наверное, дядя Ильшат, ударил его прямо в лицо. Перед глазами вспыхнуло красным.
Папа.
Вспомнился один из последних вечеров. Папа стоял возле яблони. Вова сидел в траве и катал железный танк без одной гусеницы; потом вдруг, будто не по своей воле, поднял глаза на отца.
Папа оказался просто чёрным силуэтом на фоне красного закатного неба.
Словно кто-то взял и вырезал его из ослепительно яркой картинки, оставив вместо него пустоту.
Сам не зная почему, Вова тогда расплакался. Как будто знал, что неделю спустя папа умрёт. Взаправду сделается этой пустотой. Чёрной фигурой, которая быстро вбирала в себя воспоминания об отце.
Сейчас Вова не плакал. Он безучастно смотрел на дядю Ильшата, и ему пришла болезненная мысль. А ведь этот страшный человек в самом деле как-то связан с папой. Он был неуловимо похож, как может быть похожа на оригинал злая карикатура. Как будто все воспоминания и о папе – человеке, и о том силуэте, и о Волчке, и обо всём-всём-всём смешались, исказились, испортились, и из них появился такой вот дядька.
– Ну скажи. Па-па. Па-па. Па-па. Скажи, пожалуйста, — говорила мама.
– Папа… – сказал Вова, едва шевеля губами.
Мужчина улыбнулся. Снова блеснули золотые зубы.
– Вот молодец, — сказала мама. – Мы с папой поживём немного здесь, пока всё не уляжется. Потом заедем в Москву на пару дней. А после уедем навсегда. Далеко-далеко. Классно, правда?
Не дождавшись ответа, мама встала и прошлась по комнате.
– Оооо! А это у нас что такое! – она взяла икону с подоконника. Вова совсем забыл о ней и не сразу понял, откуда она взялась. – Опять эта дикость. Видишь, в каких условиях малому жить приходится?
– Поставь на место! – бабушка незаметно оказалась в детской и теперь стояла, уперев руки в бока. Она больше не была маленькой. Её взгляд. Выражение лица. Вова ни за что на свете не захотел бы, чтобы она так на него смотрела. Мама медленно поставила икону и сбила при этом гроздь рябины – та шлёпнулась на пол, и ягоды покатились по доскам.
– Ой, – сказала мама и хихикнула.
– Вова, – прошептала бабушка, — выйди, пожалуйста, погулять.
Мама рассмеялась.
– Да, Вовка, выйди на улицу. Нам с бабулей нужно кое-что обсудить.
Вова побрёл в коридор. Он подумал: «А что, если сейчас просто упасть, закрыть глаза и уснуть, прямо на полу у их ног. Притвориться мёртвым, а может быть, и правда умереть».
Он сунул ноги в ботинки, которые покупали «навырост» с бабушкиной пенсии. Они были велики, и их даже расшнуровывать не нужно. Надел куртку. Взял свою катану и вышел.
На улице сыпал снег. Теперь Вова заметил, что сосед почти починил забор. Не хватало только двух штакетин с краю.
Вова позвал.
– Лапки! Лапки! Где ты, малыш?!
Но кот не появлялся.
Прошло несколько секунд, и начала кричать бабушка. Слов Вова не разобрал, но крик этот заставил его выскочить со двора на дорогу.
Он был возле машины, когда закричала мама.
Машина стояла довольная. Она смеялась. Её круглые глаза с усмешкой смотрели на Вову, а бампер и решётка радиатора хищно скалились.
«Ты мой. Вова.
Думал, что можно спрятаться? Жить просто так, не обращать на меня внимания. Но я всегда буду с тобой.
Я везде».
К крикам бабушки и мамы примешался новый голос. Он походил на отрывистый лай какого-то зверя – не собаки, но чего-то похожего.
Дядя Ильшат.
Новый папа.
Вова поднял меч, ударил по капоту.
Машина закричала.
Раздался пронзительный вой сигнализации, и Вова тоже заорал, только чтобы ничего не слышать. Он бил раз за разом, по капоту, по крылу, по боковому зеркалу. Остановился лишь, когда палка с треском разломилась, оставив в руках обмотанную изолентой ручку. Машине тоже досталось. Зеркало отвалилось, а на капоте красовалось несколько вмятин, в которых начала трескаться краска.
И, Вова был в этом уверен, больше она не улыбалась.
В соседских окнах появились лица. Мальчик, всё ещё сжимая рукоять меча, взглянул на свой дом. Как раз вовремя.
С крыльца на него летел Дядя Ильшат. Распахнутая дублёнка развивалась, как плащ, рот разинут, руки тянулись к Вове, чтобы схватить, его, смять, убить.
Вова побежал. Но не по дороге – там он был бы лёгкой мишенью. Вместо этого он кинулся к соседскому дому. Туда, где не хватало двух штакетин.
Промчался мимо самого дяди Миши, который высунулся из предбанника, за дом.
Там, в конце участка, под навесом лежала куча дров. Вова вскарабкался на неё, перевалился в соседний двор. Пробежал его насквозь, до калитки. Распахнул её и, оказавшись на другой улице, бросился наутёк.
Он ничего вокруг не замечал. Остался только стук сердца, только срывающееся дыхание, только снег, застилающий глаза.
Мальчик остановился, когда понял, что дальше бежать не может. Немного отдышавшись, он осмотрелся. За ним никто не гнался.
Оказывается, он прибежал почти что в центр посёлка, на улицу Энгельса, оказавшись в нескольких шагах от дома Гены.
«Зайти к нему», – пришла в голову спасительная мысль.
Но нет. У Гены его будут искать в первую очередь.
Тем не менее Вова свернул во дворы двухэтажных домов, лишь бы не торчать у всех на виду. Он оказался возле площадки, откуда утром слышал смех Ссыкача. Того, к счастью, не было. Да и не было никого вообще.
Тёмные окна таращились на Вову. Лишь в одном из них горел тусклый свет. Мальчик хотел уже пойти дальше, когда взгляд задержался на двери подъезда. Он знал, что там на втором этаже было две квартиры. Одна уже несколько лет стояла пустой, а во второй жила старуха, которая едва передвигалась с помощью двух палок. Она часто кричала в окно на детей, если те принимались лазить по деревьям. Можно спрятаться там, возле её двери.
Вова вошёл в полумрак. Синяя краска на стенах был изрисован и исписан. Мальчик не хотел вглядываться в эти рисунки. Он боялся, что там, где-нибудь среди выцарапанных ножом оскорблений, среди выведенных чернилами непристойных рисунков, он увидит Волчка. Ведь почему бы ему не ждать Вову здесь?
Мальчик поднялся наверх, стараясь не отрывать взгляда от ботинок. Возле пустой квартиры стояли бутылки из-под пива, воняло сигаретами и мочёй.
«Только бы никто из алкашей сюда не пришел».
Вова сел на последнюю ступеньку и стал глядеть в окно между пролётами.
На то, как медленно и беззвучно падал снег. На голое дерево, которое едва покачивалось и убаюкивало Вову.
То, что осталось от меча, он положил рядом. Хотелось плакать, но слезы не шли. Глаза слипались. И когда мальчик их закрывал, ему виделось прошлое лето. Весёлая бабушка; папа, который ещё не стал чёрным пугающим силуэтом; мама, которая не пропала в Москве, прислав вместо себя кого-то другого, только свиду похожего на неё.
Он открывал глаза и снова оказывался на холодной бетонной ступеньке в подъезде. Закрывал – и сидел на кухне: мама варила компот, а папа рисовал для него черепашек ниндзя. Время шло, и ему больше не захотелось открывать глаза.
Мальчик проснулся от холода. В бок что-то кололо, он с трудом вытянул из-под себя рукоять меча. Света из окна падало ровно столько, чтобы само окно различалось на тёмной стене. Вова с трудом поднялся, держась за перила. Зубы стучали, спину было не разогнуть. Медленно, тяжело переставляя ноги, он спустился по лестнице. Потом долго ещё пытался открыть дверь, на секунду испугавшись даже, что она не поддастся, и он останется здесь навсегда.
Наконец, Вова вышел на улицу и ахнул. Снег валил плотной стеной, через которую почти ничего не было видно. Падал он отвесно, но временами порывы ветра заставляли его кружиться и плясать. Потом снег снова успокаивался, ложился на землю, застилая её сугробами.
Оказалось, здесь ещё не слишком темно. Мальчик проспал, наверное, всего час-другой, но зимние дни коротки, а этот уже заканчивался.
Вова прошёлся по глубокому снегу и быстро устал. Куда идти? Что делать?
Больше всего хотелось просто сесть и громко разрыдаться. Так, чтобы кто-нибудь из взрослых услышал его, пришёл на помощь и всё решил сам. Взрослые ведь это умеют. Должны уметь. Но вокруг не было взрослых, только две крупные птицы сидели на перекладине качелей и с интересом глядели на мальчика.
Вова опять подумал о Гене, но тут же отмёл эту мысль. Там ведь его мама, а она сразу возьмёт Вову за шкирку и потащит домой. В этом сомневаться не приходилось.
Внезапно он вспомнил.
Хижина!
Ведь никто, кроме него и Гены не знал, где она находится. Идти туда недалеко, там есть стены и крыша. Там даже спички есть. Можно разжечь костёр и согреться. В хижине его никто не найдет. А Гена будет носить еду, если придётся долго прятаться.
Вова пошёл к мосту. Это был единственный выезд из посёлка, со всех сторон окружённого лесом.
Мальчик шёл осторожно, медленно пробираясь по снегу. Прежде чем выйти на очередную улицу, он выглядывал из-за забора, проверяя, не ждёт ли там его дядя Ильшат. Шёл он, казалось, целую вечность, а когда, наконец, добрался, уже стемнело окончательно.
Перед мостом зажёгся фонарь, в воздухе возник конус света, полный золотых снежинок. За ним ещё различалась дорога, но она быстро терялась, прячась за завесой снега и темноты.
«Скоро её засыплет, и все мы будем здесь заперты».
Вова прошёл под фонарём, и только на середине моста остановился и отыскал надпись, которую он когда-то выцарапал на перилах. Буквы были большими: такими, чтобы любой кто въезжает или идёт в посёлок, мог её прочесть.
Надпись гласила:
«СЕМЁН ССЫКАЧ ЛОХ И ПИДАР».
Сверху на перилах лежала снеговая шапка: мальчик немного примял её и обломком катаны вывел слово «Вова». Потом глубоко вздохнул и пошёл прочь из посёлка. Снег быстро заметал его имя и одинокую цепочку маленьких следов.
Сразу за мостом дорога раздваивалась. Широкая часть шла прямо, до города. При хорошей погоде её видно было до самого горизонта, где она загибалась вверх, прежде чем исчезнуть. Лес этой дороги не касался, оставаясь на обочине.
Зато другая дорога — направо, принадлежала лесу. Она была узкая, она петляла, как будто те, кто её строил, не решались срубать деревья и обходили их. Голые ветки пытались заслонять небо. А если идти к дому Ведьмы, то слева потянется глубокий овраг — яма, полная колючих кустов, мёртвых трухлявых деревьев и темноты. Даже летом, в солнечный день, там было темно и сыро, и каждому становилось понятно, что кто-то там прячется, ждёт, чтобы какой-нибудь неосторожный ребёнок к нему свалился.
Вова заколебался. Идти туда, в эту непроглядную темень, ему больше не хотелось. Что, если просто двинуться в город? Или вообще вернуться и заночевать у кого-нибудь. А может, всё уже закончилось, и дядя Ильшат уехал?
Мальчик повернулся к посёлку и даже сделал несколько шагов в его сторону, когда справа от моста, над почти отвесным берегом реки что-то показалось.
Вова решил сначала, что это маленькое животное. Кошка, собака или заяц, но эта штуковина поднималась выше и выше, и Вова понял, что это голова. За ней показались широкие плечи с меховым воротником. Свет от фонаря падал ей на спину, отчего она была полостью чёрной, без единого просвета.
Кто-то выполз на дорогу.
Фигура долго лежала в снегу. Вова даже подумал, что она и вовсе не поднимется.
Потом вскочила, резко, как будто ветер подхватил её.
Миг, и она оказалась на ногах.
От ветра, от снега, от темноты, оттого, что всё плыло перед глазами, Вова не мог понять, кто это или что это такое.
Он стоял, заворожённый фигурой, но откуда-то из самых глубин памяти поднималось имя. Вова зажмурился и отогнал его, а когда через миг открыл глаза, то понял, что это дядя Ильшат. Широкие плечи, меховой воротник. Лица не видно, но всё понятно и без этого.
Мужик пошатнулся, неловко взмахнул руками, а потом вдруг быстро направился к Вове.
Мальчик побежал.
По сторонам мелькали ветки. Казалось, что это длинные руки дяди Ильшата пытаются его сграбастать.
Лес расступился. Справа от дороги поднялся Ведьмин дом.
«Туда кто-то въехал, — вспомнил Вова. – Там можно попросить помощи».
Мальчик добежал до калитки. Свет в окнах не горел.
Там никого.
Ни сына Ведьмы, ни ещё кого-нибудь.
Никто не поможет.
Вова застонал. Он схватился за калитку и потряс её. Та не поддавалась.
Обернулся.
Цепочка следов терялась в темноте среди деревьев. Преследователя не было.
Вова глубоко дышал – каждый вдох давался с трудом, а каждый выдох превращался в рыдание.
– Вова-а-а-а! – откуда-то издалека послышался голос бабушки.
Мальчик хотел крикнуть в ответ, но воздуха не хватало, а набрать его побольше не получалось.
Дядя Ильшат не показывался, но мальчик чувствовал, что тот идёт за ним, пробирается через глубокий снег.
И спрятаться было нельзя. Куда бы Вова ни пошёл, его выдадут следы.
А если обойти Ведьмин дом вокруг? Дядя Ильшат пойдёт следом. Можно сделать петлю, вернуться в посёлок. Вова будет стучать в каждые ворота, кричать, звать на помощь. И кто-нибудь его спасёт.
Вова двинулся вдоль забора, опираясь о него рукой, чтобы не свалиться от усталости.
Он добрался уже до стороны, которая выходила на поле и снова услышал.
– Вова-а-а-а! – на этот раз голос вроде мамин.
Он почувствовал, что помнит этот крик. Он уже слышал его однажды. И вдруг понял: тот сон, после смерти папы. И голос. С чердака. Или из-под кровати.
Он обернулся на голос и заорал бы, если б мог.
Дядя Ильшат был совсем рядом, шагах в двадцати. Он медленно полз прямо по Вовиным следам, низко пригнувшись к земле.
– Во-о-о-ова! – позвала его бабушка.
Вова.
Вова.
Вова.
Вова.
Это не слова, это просто кровь стучит в висках.
Вова ухватился за забор и попытался перелезть через него. Повторить то, что уже делал недавно: пробежать двор насквозь, открыть изнутри калитку и выскочить на дорогу. Он уже готов был подтянуться, когда кое-что увидел.
Вернее кое-кого.
Из окна второго этажа на него смотрел мальчик.
Мёртвый мальчик.
Мальчик, украденный. Убитый ведьмой.
Мальчик из сотен жутких рассказов про этот дом. Лицо его было белое, рот распахнут, словно бы в крике, а глаза, вернее, круглые стёкла очков вместо глаз, сверкали жёлтым.
Вова захрипел, отпустил забор. Бросился прочь, спотыкаясь в снегу.
Он задыхался: в груди как будто лопнуло что-то обжигающе горячее. Но Вова продолжал бежать, уже не разбирая дороги, валился в снег, снова поднимался. Лишь бы оказаться подальше от того, кто полз за ним, подальше от дома.
Мальчик остановился, когда пробежал через всё поле и упёрся в лес. Острые ветки кустов и низких деревьев тянулись к нему, покачивались, словно бы подманивая его к себе.
Где-то здесь должна быть тропинка, ведущая к Хижине.
Вова заставил себя обернуться, чтобы посмотреть, далеко ли он оторвался от преследователя.
Фигура стояла прямо за спиной.
Снег кружился вокруг неё, как помехи в телевизоре. Лица всё ещё не было видно, но, казалось, что рот у неё неестественно большой. Просто огромный. Он всё время двигался. Открывался. Закрывался. Растягивался в улыбке. Исчезал.
Он что-то говорил. Он что-то беззвучно кричал.
И мальчик знал, что эта пасть на разные лады зовет его:
Вова.
Иди ко мне.
Иди.
Ко мне.
К нам. Ко мне.
Иди. Сюда.
Вова.
Вооова.
Мех был не только на воротнике, как показалось раньше. Он покрывал и руки, и грудь, и может быть, всё тело.
Мальчик бросился на кусты. Колючки вцепились в него, раздирали лицо, ладони, ноги и даже пробивались сквозь куртку. Вова повис на ветках. У него ни за что не хватило бы сил продраться через них.
В отчаянье он дёрнулся, куртка затрещала и порвалась, но мальчику удалось снова развернуться лицом к преследователю. Как раз вовремя. Тот уже тянул длинные, покрытые мехом лапы.
Вова вскинул руки, чтобы защититься. Фигура вдруг отскочила. Мальчик понял, что всё ещё сжимает в кулаке обломок меча. Волшебной катаны, острее которой в мире нет ничего. Человек, если только это в самом деле был человек, застыл, словно бы в нерешительности, и даже рот у него больше не двигался.
А потом издалека послышалось:
– Во-о-ова! – звала его бабушка.
Не успел её крик смолкнуть, его подхватила мама, гораздо ближе, может быть, возле моста:
– Во-о-ова!
Несколько секунд стояла тишина, затем мальчик услышал громкий шёпот. На этот раз это не был ни ветер, ни шелест деревьев, ни даже стук сердца:
«Вова!»
Пальцы разжались, меч полетел на снег.
Это был голос папы.
Это он стоял на снегу.
Папа (а это точно был он), тот чёрный папа из воспоминаний, папа, который надел свою старую шубу, папа, который вернулся и снова играет в Волчка…
Папа прыгнул.
Вова зажмурился.
На миг он почувствовал запах пыли из бабушкиного предбанника и тошнотворную вонь звериной шерсти.
И голос, так похожий на папин, прошептал:
“Попался…”
зайчик
мордас
роман
глава
в строках прямо видно, насколько вы прогресснули в написании произведений, еще больше вот эта атмосфера чувствуется!!! вы большой молодец, с нетерпением жду следующую главу!!!!