Порой казалось, я чувствовал затылком  штукатурку потолка. Она не жесткая. Нет. Она как выпавший утром снег, который днем растает. Иногда, изловчившись, мне удавалось бросить взгляд на нее. И, Боже мой, она прекрасна!  О, если бы я мог вечно глядеть на ее белизну.

Вместо этого я видел себя. Там внизу. Я изменился, и первое время не мог даже узнать свое лицо. Разбитое, распухшее, все в страшных бугристых швах. Оно до смешного походило на какой-то плохо слепленный, недопеченный пирог. Изо рта у меня торчала белая трубка, а рядом мигали лампочками приборы и что-то вроде мехов, двигалось такт дыханию моего тела.

Как же мучительно было висеть под потолком! Я был не в силах даже шевельнуться. И даже думать было тяжело и казалось, стоит закрыть глаза и чуть расслабиться, как я распадусь, растекусь по белому потолку, и меня не станет. Наверное,  это было бы даже приятно, но какая - то упрямая часть меня продолжала цепляться за эту комнату внизу. За это изуродованное лицо.

За Яну.

Она часто сидела рядом. Держала руку того, нижнего меня. Она говорила со мной, но я не слышал слов, и ответить не мог. А еще когда приходила она, просыпался Угол.

Он был здесь все время, но я  заметил его не сразу. Просто один угол палаты под самым потолком был темнее, чем другие. Иногда мне чудилось, будто там, в темноте что-то есть. Что-то бесформенное, похожее на огромный ком черной шерсти.

Но Угол был относительно далеко, да и смотреть на него тяжело. Уж лучше взглянуть еще раз на манящее белое поле потолка.

Я совсем перестал обращать на него внимание,  когда однажды, оттуда к Лизе не  протянулась какая-то тень. И я вдруг понял, что это рука. Черная ссохшаяся, со множеством суставов. Она походила длинную кривую палку или лапу какого-то неведомого насекомого.

Я закричал. Я напряг все силы и каким-то образом сумел остановить или просто напугать это. Рука втянулась обратно в Угол.

Яна как будто тоже что-то почувствовала. Она быстро собрала вещи и ушла.

Угол всю ночь шевелился. И, кажется, я начал слышать звуки. Кто-то ворчал и жаловался на что-то и тихонько плакал. Слов было не разобрать, но чувствовалась в них тоска, одиночество и тяжкое беспросветное горе.

Яна вернулась. Но теперь, каждый раз, когда она приходила, оживал и он. Слепо тянулся к ней, ощупывая стены, пол и все эти расставленные у кровати  приборы.

Я боролся.

Я побеждал, но Господи, как же это было тяжело. Раз за разом, Угол становился настойчивее. За рукой показалась вторая, потом, нечто похожее на голову с длинными клочьями волос.

И вот настал миг, когда он выполз целиком.

Из угла, словно из кокона выпало нечто черное и мокрой тряпкой шмякнулось на пол. Оно долго лежало, собираясь с силами, а потом поднялось, и я понял, что когда-то оно было человеком. Теперь же на полу, покачиваясь, стоял черный, едва обтянутый кожей скелет.

Лиза испуганно повернулась в его сторону. Вряд ли она могла что-то видеть, но все же чувствовала.

Угол стал медленно ходить по комнате. Словно старик, долгие годы не встававший с постели, он с трудом держал равновесие и едва передвигал ногами. Колени его тряслись от усилий. И еще он был слеп.

Он, я почему-то знал это, выплакал себе глаза. Он ощупывал все вокруг своими длинными руками. Он искал Лизу. Я пытался бороться с ним, но как бы ни был он слаб, я оказался слабее.

Он легко отбросил меня и я начал растворяться. Исчезать. Тогда, я прекратил бороться и  последнее свое усилие я направил не на него, а на Лизу.

Беги!

Сколько раз я пытался это сделать, и лишь теперь, в минуту отчаянья мне удалось.

Беги!

Лиза вздрогнула и принялась озираться по сторонам.

Беги!

В тот миг, когда черные руки уже почти коснулись ее, она, пятясь, отступила к двери и исчезла за ней, а я рассмеялся, и понял вдруг что могу это делать. Смеяться. 

Существо заворчало, село на том месте, где только что  стояла Лиза. Обнюхало землю, и, к моему удивлению,  горько заплакало. А смеялся высоко над ним, радуясь своей новой силе.

И тогда оно встало. Оно не нашло Лизу. Зато отыскало меня. Руки потянулись к тому, нижнему мне и стали ощупывать мое тело.  Лампочки на приборах панически замигали, а  движение мехов внутри колбы утратило размеренность. Тело мое изогнулось и затряслось.

«Не смей! -  кричал я. - Не трогай!»

А он уже ощупывал мое лицо. Затем, отыскав рот, сунул в него свои длинные черные пальцы. Трубка выпала. Он глубже погрузил руку, и я испугался,  что он отыщет мое  сердце и сожмет его, задушит. Но у него были другие планы. Он растянулся, истончился и вполз мне в рот.

В палату вбежали люди. Они что-то кричали, бегали  от одного прибора к другому. И наконец, меня увезли.

Было странно и страшно оставаться одному над пустой кроватью. Одинокий, пустой, покинутый,  я захотел бежать оттуда, но не мог. Белизна штукатурки больше не привлекала. А угол вдруг обрел надо мной власть. Пустой. Как и я. Черный.  Я подумал, что мог бы со временем доползти туда. И жить. О, как же там будет хорошо. Так темно, так пусто. И можно вспоминать. И можно плакать. И я заплакал.

Через какое-то время доктора привезли меня. Опять вставили трубку в рот. Снова размеренно задвигались меха и спокойно умиротворяюще замерцали приборы.

Все стало как прежде.

Я висел наверху, глядя на свое лицо,  похоже на странный недопечённый пирог.   Но, отчего-то никак не мог перестать рыдать. 

Я плакал бесконечно долго, и потревоженный этими звуками, тот нижний я вдруг улыбнулся и открыл глаза.