Я увидел его впервые на льду, когда Гарри стукнуло шестнадцать. Тонкий, как тростинка — «что взять с омежки», подумал я тогда — он змейкой скользил то на внутреннем ребре, то на внешнем. Развлекал малышню, которая смотрела на него с раскрытым ртом. Я же с трудом сдержался, чтобы закатить глаза: мы все так можем. 

К тому моменту я уже взял свое второе золото на чемпионате мира и, в общем-то, слышал о неком Поттере, которому пророчили прекрасное будущее — и его первое золото на национальных среди омег-юниоров. Мне было всё равно. А потом он оказался у моего тренера, Ива Розье, хмурого омеги, всю жизнь посвятившего фигурному катанию. Я считал его своим старшим братом, ангелом-хранителем и самым важным человеком, а тут какой-то Гарри Поттер нарисовался так, что не сотрешь. Конечно, кроме меня у Розье были ещё и совсем малыши, но я-то считал себя особенным, поэтому они меня особо не волновали. Скажу больше: я их предпочитал не замечать. 

Гарри тогда встретился со мной взглядом — в нём появилось узнавание, — махнул рукой и улыбнулся мягкой открытой улыбкой. 

Это потом я узнал, что далеко не каждый её удостаивается, да и он вроде как заинтересовался мной ещё тогда. 

Я же тогда только разозлился, будто кто-то претендует на мою территорию, а влюбился в него — и подавно позже. Кто-то бы рассмеялся, зная, как ревностно я относился к собственному успеху, но, скажу честно, сначала мне полюбился его прокат, а потом уже сам Гарри. 

С ним я пересекался тогда мало: сам сказал Иву, что не хочу видеться с мальчишкой. Тот хмыкал, но сделал вид, что пошёл мне навстречу, а сам ведь привык «раскидывать» альф и омег: то есть, разводил нас по разным сессиям. У меня уже тогда был высокий уровень индивидуализации — как и у Поттера, впрочем, — поэтому мы месяцами друг друга не видели. До сборов, конечно. 

В тот год мы вместе взяли золото на национальных в одиночном катании среди альф и омег. Я смотрел, как он заходит в третий четверной тулуп за прокат через тройку вперед-внутрь, и видел абсолютно чистый элемент. 

Раздражающий — тогда непонятно почему — мальчишка стал первым омегой, которому удалось такое. Лёгкий, звонкий — он будто был создан для прыжков. 

Каждый из нас, кто тренировался сутками напролёт с трех-четырёх лет, знает, что чудес не бывает. За каждым таким чудом стоит кропотливая работа, труд до крови и множество часов. Но он выглядел так, словно поборол гравитацию. Пафосно? Немного. Но если снизить уровень, то «с хорошим вылетом». Я оценил. 

Гарри чисто отрывался ото льда и будто парил. 

Позже его так и назвали в СМИ «Парящей звездочкой Розье». 

Потом я нет-нет стал наблюдать за ним, естественно, не пересекался специально, но стоило приехать раньше, подходил к борту и смотрел. 

Стоило ему заметить меня, как он начинал рисоваться. А я что? Я любовался. 

— Черт! — Гарри встаёт с пола. — Не могу! Сука! 

Меня вырывает из воспоминаний. Поднимаюсь со стула и  приближаюсь к нему. 

— Гарри, — начинаю мягко, а он фырчит, как финик, и сверкает глазами. — Иди сюда.

Обнимаю поперек талии, затянутой в бандаж, а он пытается выкрутиться. 

— Я был уверен, что этот год… ничего не изменит, — шепчет он едва слышно.

— А он ничего не изменил, — говорю так, чтобы он услышал, но не уверен, что сказанное дойдёт до сознания. 

— Я неповоротливый, — шипит он, — и массивный, как стадо мамонтов. 

— Ты преувеличиваешь. — Ладони скользят ниже, сжимая округлившийся зад, но мне нравится. 

— Преувеличиваю? — он утыкается носом в шею, обвивает меня руками и сжимает со злостью. — Я утратил технику. Не представляю, что будет на Team Event. 

Да, Гарри эмоционально переживает неудачи. 

— Ещё есть время. И я буду рядом. 

— Угу. Если я не вернусь в форму, все будут говорить, что я выезжаю только за счёт тебя, что моя карьера закончилась ещё год назад, а я барахтаюсь как букашка в сиропе. 

— И плевать, — выдыхаю, продолжая откровенно сжимать. — Ты уже вошёл в историю фигурного катания и сделал больше, чем многие омеги. 

Да и не это нужно сейчас: тело не готово. У него была работа серьезнее, чем подготовиться к любому из прокатов. 

— Отпусти, — злится Гарри, но уже более притворно: он замирает в руках, нежно трётся носом об шею, втягивает запах феромона. 

— Ты ведь знаешь, что я не могу остановиться на достигнутом. Не могу уйти… — продолжает он спустя секунды. — Я работал для этого. Когда-то я что-то сделал первым… и всё.

Втягиваю усилившийся колкий запах мороза, с первых секунд, когда я почувствовал его тогда, стоя рядом с ним под прицелами камер, ассоциирующийся со льдом, бергамотом, мускусом и пудрой. Как чистое хрустящее бельё, на которое ложишься после изматывающей тренировки. 

А теперь ещё и тонкая сладкая нота молока. 

Когда-то, когда я был ещё подростком, Меропа сказала, что нужно искать омегу, который будет пахнуть для тебя любимым делом. 

Я тогда только посмеялся: ну, невозможно это. Какой омега будет пахнуть льдом? Я уже тогда понимал, с чём хочу связать свою жизнь, — да и был ли выбор? Мог ли родиться у Олимпийской чемпионки в произвольной программе ребёнок, пожелавший стать, например, хирургом? Сомнительно. Особенно если этот ребёнок встал на коньки одновременно с тем, как начал ходить. 

Меропа… Идея вспыхивает моментально. 

Это меня она не тренировала — точнее тренировала, но до определённого возраста. Меропа считала, что тренер не должен смешивать обучение и воспитание, а обязан придерживаться нейтралитета — что невозможно, когда тренируешь сына, — иначе начинаются ошибки, но Гарри… с ним у неё не будет скребущего чувства, что она перешла границу; она не будет воспринимать каждый его — даже минимальный — провал как свой собственный. 

Так было со мной. Поэтому я сменил два тренера до Ива, а потом… сработался. Гарри — тоже, но иногда нужно что-то поменять, чтобы сделать рывок вперёд.

Я опускаю взгляд и губами касаюсь макушки — Гарри что-то шепчет или урчит в шею. Фыркаю, обещая себе, что подумаю над кандидатурой Меропы потом.

Жар его тела, ощущающийся через слои ткани,  запах, окутывающий со всех сторон и смешивающийся с моим в один коктейль, округлые ягодицы под ладонями — не мог я сейчас думать ни о чём. Мысли разбегались. 

— Том, — дёргает Гарри плечом и пытается отстраниться. — Мне нужно продолжать разминаться. Время идёт. 

— Что я могу сделать с тем, что всегда хочу тебя, — усмехаюсь и всё же отстраняюсь. 

— Вот-вот приедет Ив. Представляешь, что он скажет?

— Думаю, он поймёт. У меня это единственное время, чтобы побыть с тобой наедине. 

Однако всё-таки отпускаю.

— Но чтобы не провоцировать, ты прыгай подальше, — смеюсь и отхожу в другую часть зала, принимаясь за разминку.

 Меня ждёт растяжка, прыжки; ждёт разминка суставов, принимающих удар при каждом прыжке. Как любит повторять Ивэн: «Не разогрел суставы, не будет амплитуды. Без подготовленных стоп, не будет скольжения — начнешь терять скорость». 

Стараюсь отвлечься от наблюдения за Гарри — он в очередной раз прыгает и, чуть пошатнувшись, правильно приземляется на опорную ногу. 

Да, я соскучился. Во всех смыслах.

***

— Что скажешь? — Ивэн хмурится так, что меж бровей появляется ещё более видимая складка. 

Перевожу взгляд на Гарри, в очередной раз упавшего на зад. Его кулак со всей силы ударяет по льду.

Что ж, падения — неотъемлемая часть нашего пути, но Гарри торопится. Эго — да и не только оно — давит, что он должен вернуться как можно быстрее, должен восстановить старую форму чуть ли не за мгновения. Я знаю, что он пытается доказать в первую очередь самому себе, что те слова — «зачем так рано было беременеть? Он загубил этим такую карьеру» — ничего не значат. 

Но я же слышу, как он, хоть и уставший, возится в постели до утра, явно гоняя поток мыслей туда-сюда; вижу, как сутками пытается, пытается, пытается, но… пока не выходит.

— Он не готов, — говорю тихо, чтобы слышал только Розье. 

— Очень мало времени прошло, — вздыхает он, поджимая губы. Это не недовольство Гарри — Ив всегда так делает, когда глубоко задумывается. — Кор сильно ослаблен. У него сбита нейромышечная координация… Но он молодец. 

Его маленький боец.

Мой боец. 

— И связки таза всё ещё подвижны — гормоны, — продолжаю его мысль, получая короткий кивок. 

— Если он чисто прыгнет тройные — это можно будет считать шикарным результатом. 

— Есть я. 

Уголок губ Розье дёргается. 

— До того момента, пока ты не увидишь, как он прыгнет только двойной, когда шёл на четверной, — тянет он. — Ты честолюбив, Том. И  всегда ориентирован на победу… что будет, когда поймешь, что на льду, где тебе нет равных, вы при максимальных усилиях заберете бронзу?  Это если сложатся звёзды: ты и другая пара откатаете без ошибок. Повторю твои слова: «Он не готов». 

— Его порадует третье место, — пожимаю плечами как можно равнодушнее, а внутри что-то протестующе скребёт. 

Есть отличительная черта омег и альф: если альфа может бросить, если что-то не получается, то омеги чаще идут до конца и расстраиваются уже позже.

Розье напряженно хмыкает, поворачивается ко мне и, склонив голову набок, произносит:

— Я помню, что было три года назад. 

— Советую забыть. 

Что ж, тогда серебро на Олимпийских играх больно ударило по эго, разорвав его почти в клочья. 

Морщусь. 

А Розье смеётся. В такие моменты понимаю, какой путь мы прошли вместе, давно проехавшись катком по границам между тренером и подопечным. 

Жду, пока Ивэн отсмеется, и тихо спрашиваю: 

— Предлагаешь сняться? 

— Зачем? — он пожимает плечами. — Это ударит по нему сильнее, чем проигрыш. 

Он останавливает таймер и обращается к Гарри: 

— Две пятьдесят, — сообщает выверено-спокойно. — Тебе светит потеря баллов. Давай ещё один прогон.

Мне он не говорит ничего, только кивает на коньки — давно обкатанные, — дав понять, что через несколько минут будет совместный прокат. С тех пор, как мы с Гарри стали встречаться, Ивэн начал такое практиковать. И пусть на ISO Team Events мы идем друг за другом, но представляем страну, на домашнем льду катаем вместе.  И так раз за разом, пока не станет идеально… Хотя, как говорится, идеал недостижим, поэтому — приемлемо. 

Сажусь и расшнуровываю ботинок, надеваю, расправляя язычок, чтобы он прилегал к ноге равномерно, и начинаю шнуровать крестообразно. Это уже какое-то медитативное занятие: минуты, когда время замедляется. 

— Молодец! — слышу громкий голос Розье. — Хороший прокат. Пытаясь уложиться в минуту. 

Поворачиваю голову, поднимаюсь и вижу, как Гарри улыбается мне. 

— Теперь вместе, — направляет Ивэн. 

Выхожу на лёд. Тело будто собирается — становлюсь более сконцентрированным. Делаю несколько пробных кругов — дуги тянутся по льду, как нестираемые линии; дыхание ровное. Проверяю ось и контроль, смотрю, как реагирует лёд. Первые скольжения — своего рода анализ деталей, фокус на всем вокруг: это помогает включить координацию, почувствовать лёд. 

Торможу у борта, когда Розье даёт отсечку начала. Свою программу на Финал Гран-при я буду оттачивать, когда Гарри поедет домой. К пяти Розье должен отпустить его домой: в шесть Гарри нужно сменить постоянную няню, Алисию. 

Всматриваюсь. Он начинает неуверенно: заходит на тройной лутц, но не достаёт амплитуды — корпус опережает ногу, ось смещается, а приземление получается смазанным; скорость теряется. Но он удерживается, пусть и с помарками. 

Давай же, звездочка. 

Закусываю губу, чувствуя напряжение во всем теле — мысленно пытаюсь сбросить его. Сорок секунд, и мой выход. 

Почти вижу, как он делает глубокий вдох, а следом за ним, проехавшись по линии, выходит задом на внутреннем ребре правой ноги, ровно вытягивает ногу и будто замахивается, тем самым набирая инерцию для вращения. Здесь всё правильно. Отталкивание, широкий мах по дуге, направленный вверх, и… двойное вращение с более чистым приземлением. 

Мне кажется, что его дыхание на мгновение замирает; корпус держится ровно, помогая балансировать. 

Переход. Тройной аксель. Его он начинает идеально: с плавным заходом, точным махом ногой и уверенным отталкиванием. Вращение ровное — в три оборота. Без ошибок.

Он подъезжает ко мне.

— Ровно минута, — сообщает Розье. — Том, твой выход. 

Да, мы укладываемся. 

Краем глаза замечаю его болезненную гримасу и едва ли не теряю опору ещё на первом каскаде из четверного лутца и тройного флипа. Каскад сам по себе сложный: требующий точной координации и стабилизации, ведь риск падения высок. Наверное, Розье был прав. Его состояние влияет на меня — как и давит понимание, что основная нагрузка ложится на мои плечи. У меня нет права на ошибки. Моя программа должна быть чистой, сложной и технически безошибочной. 

Это груз ответственности. И я ведь осознаю, что Гарри сейчас нужно вернуться — хоть как-то — даже с помарками и ошибками. И я должен «страховать» не только его, но и других: ещё омегу и альфу из одиночки, спортивную пару и танцевальный дуэт. Но больше Гарри — для него это важнее. 

В начале стоило бы остановить выбор на каскаде из лутца и тройного тулупа: надёжнее и чуть безопаснее, ведь проще удержать скорость и чистоту, но мне сейчас не нужны «безопасные» варианты. Нам нужно то, что даст максимальные баллы.

Дальше прокатываю половину круга и захожу с переднего внешнего ребра на четверной аксель. 

Нужно добавить лишние пол оборота — повторяю как мантру. 

Мысли отвлекают. Знаю, что многие фигуристы стараются «очищать голову», чтобы не слышать навязчивое звучание собственного внутреннего голоса и не сбиваться, но мне они наоборот позволяют усилить концентрацию. 

Последний каскад — четверной риттбергер и выход в тройной сальхов. Приземление мягкое, почти без рывка, сохранив скорость — каскад должен выглядеть плавно: почти одним слитным движением. 

Подъезжаю, поймав Гарри в объятия, и чмокаю в висок. 

— Ты был прекрасен, — выдыхает он, а я слышу в голосе грусть. — А я…

— Тш-ш, — прерываю его, прекрасно зная, что он хочет сказать — как и его самоощущение.  

Гарри сейчас кажется, что это навсегда, что это предел и ничего не исправить. В определенной степени — но его врачи допустили до тренировок две недели назад, хотя сам он вышел на лёд чуть больше трех. Самовольно. И кто бы его остановил. 

— Больно? — спрашиваю о той гримасе, поглаживая нежно по бокам.

Похоже, Гарри решил, что никто не заметил — не знаю, видел ли Розье, но я-то поймал этот момент: почти секундный, но он был.

Он вскидывается — видимо, догадывается, откуда растут ноги у вопроса. Кому-то стоило бы поумерить пыл в тренировках — я ему говорил, но Гарри как был непреклонен, так и остался. Да и талдычить по телефону,  когда нет возможности сказать в лицо (всегда же можно положить трубку и прекратить неприятный разговор). Мне же в такие моменты приходилось надеяться, что со швом всё будет в порядке. 

Я тогда участвовал в NHK Trophy в рамках Гран-при, но мысли были далеки от соревнований. А теперь, подозреваю, будут так же далеки от финала. Следом, в конце января, меня ждёт Чемпионат Европы — середина сезона ведь. 

Ивэн подходит неторопливо к нам.

— Гарри. — Мне кажется, он произносит его имя сквозь сжатые зубы. — Тебе пора домой.

— Мне нужно тре… — говорит Гарри  и начинает затихать с каждым словом всё сильнее, пока не переходит на шёпот, — … роваться. Это ведь только начало программы.

— Я в курсе, — припечатывает Розье. — А мне не нужны травмы: я всё видел. 

А вот и ответ. 

Это меня можно «выключить» или поставить на удержание, но не тренера. Но он ведь всегда был таким упрямым: взять хотя бы то время, когда мы сблизились. 

Я всё чаще приезжал чуть-чуть раньше, но так, чтобы это не сильно бросалось в глаза, смотрел окончание его тренировки. Помню, он подъехал к борту, облокотился на него и, игриво посмотрев на меня, спросил:

— Хочешь сходим поужинать вместе? 

И это при том, что я заканчивал стандартно в начале одиннадцатого — как и сейчас, впрочем. 

— Слышал, ты прыгаешь теперь четверной сальхов, — подаюсь вперед, замечая, что радужка его по краям темная, а в центре ярко-зеленая с каплей янтарных вкраплений. 

— Предположим, — он чуть усмехается. — Причём тут сбалансированный ужин, долгий разговор и, возможно, интересный фильм? 

В нос ударил усилившийся запах феромона так, что слегка повело — и я как никогда остро осознал, что теперь мне придётся использовать на тренировки блокаторы.

И этому чертёнку тогда только-только должно было исполнилниться восемнадцать. 

— Думаю, ты плохо тренируешься, раз способен после ужина болтать и смотреть фильмы, — хмыкнул я, а перед глазами появилась картинка, как заваливаюсь в постель через пять минут после горячего душа и еще через две — сладко соплю в подушку.

Гарри кинул взгляд из-под ресниц и чуть прикусил нижнюю губу, хмыкнув. 

— Предлагаю рискнуть. 

— Хорошо, я приглашу тебя на ужин, если прыгнешь четверной флип. 

На мгновение показалось, что его глаза блеснули опасным огоньком — позже я узнал, что так оно и было, но тогда я оставался самоуверенным, наглым, и пусть и старше него, но мальчишкой.

— Я прыгну четверной лутц, и мы переспим — должен же я выяснить, правду ли говорят омеги в раздевалках.

Я рассмеялся.

— Ты явно не хочешь пойти «на свидание». 

Не прыгал ещё ни один омега четверной лутц — да и все четверные в принципе. 

— А ты верь в меня сильнее, Риддл, — хмыкнул он нагло. — И не придется платить за мой ужин, везти меня домой и удостоиться только поцелуя в щёчку.

Он подмигнул, оттолкнулся от борта и доехал до середины катка, закрутившись волчком и потеряв ко мне всякий интерес. 

Кто ж знал, что если Гарри Поттер поставил перед собой цель, то он непременно её добьётся? 

Я же только посмеялся и забыл об этом. Сначала нет-нет наблюдал на тренировках, как он раз за разом пытается: падает, поднимается, пробует и опять падает, а потом выкинул из головы наш разговор. 

Для меня это было не более чем ничего не значащим разговором. Гарри, как оказалось, воспринял его серьёзнее. 

Воспоминания начинают захватывать, а губы сами собой растягиваются в улыбке. 

В тот день я приехал в Стретем — на нашу обычную базу — ближе к обеду, как мы и договорились с Ивэном, но чуть раньше чем должен был. Он планировал отправить меня в зал один из залов ОФП, а затем в балетный на растяжку, но стоило только войти, я понял, что что-то не так. У центра стояла машина скорой помощи — внутри заворочалось плохое предчувствие. 

У меня день не задался с самого начала: у Руквуда, водителя, не завелась машина, пришлось быстрее готовить стандартный омлет с овощами и намазывать любимые тосты с арахисовой пастой, быстро, даже не раскачавшись, схватил банан с собой и вышел из квартиры. Я тогда уже жил в небольшой квартире, подаренной отцом на совершеннолетие. Уже тогда Розье предлагал перебраться в Ноттингем на постоянку, но я упрямился: бросать квартиру не хотелось, пусть инфраструктура в Национальном ледовом центре была лучше, а ездить каждый день по три часа — увольте. Поэтому тогда туда я ездил только во время интенсивных сборов. Мне и так приходилось ездить ежедневно около часа — со всеми пробками — до льда в Стретеме. 

В тот день общественный транспорт меня удивил: я доехал — и это с короткой прогулкой до самого центра — за сорок минут.  

Естественно, ни в какой зал на разминку я не пошел — сразу направился к корту, отгоняя мысль, что это для кого-то из подопечных Ивэна.

Розье там и обнаружился — мог, конечно, быть в кабинете, но тут, в Лондоне, корт всего один, поэтому вариантов не так много. Тут никогда не было приватности: корт делили на всех, поэтому Ив и пытался как-то создать её, перенося мои тренировки на более позднее время. Сейчас-то я понимал, что он делал почти невозможное, а тогда… тогда воспринимал как данность: я — лучший его спортсмен, поэтому мне положены особенные условия. 

Сейчас, конечно, такого уже нет – мне бы хотя бы дайте угол и время вместе с Гарри, потому что в сезон мы почти и не видимся толком, – но тогда я был молод и во мне явно играл юношеский максимализм. 

Но дело не в этом…

Я заметил Ива издалека. Он стоял, еще более хмурый чем обычно, напротив доктора и, поджав губы, кивал в такт чужим словам. О чём они говорили, я не слышал, но уже понимал, что, если разговаривает Розье – значит, подтвердились мои худшие опасения. 

Я не приблизился – дождался в стороне, пока Розье закончит и даже проводит взглядом доктора, а так как это всё же была скорая, то времени много это не заняло. Ивэн провел нервно по волосам, повернулся и вдруг заметил меня. Приблизился он сам. 

– Здравствуй, – он кивнул, моментально взяв себя в руки, и кинул взгляд на часы. – Ты сегодня что-то рано. Иди переодевайся. 

— Кто? — спросил сразу в лоб, решив не ходить вокруг. 

— Поттер, — тяжело выдохнул Розье.

Считай, мы почти не пересекались, но внутри всё равно предательски похолодело. Я тогда не понял, почему — ведь кто из нас не падал. Одна маленькая ошибка, и ты уже пытаешься либо выровняться, либо приземлиться как можно мягче. 

— Сильно? — уточнил я дрогнувшим голосом. 

Понимал же, что сильно, но всё равно спросил. 

— Сломал ключицу: пытался подставить под себя руку… 

Согнутую в локте — ясно. 

Я ненадолго задумался и как только появилось предположение, осторожно начал, втайне молясь, чтобы это было не так: 

— Четверной лутц? 

— Да.

Мне не хотелось даже косвенно быть ответственным за произошедшее, но всё-таки я был. По ощущениям.