Тот день, когда всё изменилось, поначалу казался самым обычным. Ничем не примечательным. Всё те же опыты, всё те же требования. Те же мучения. 

Джон терпел, угрюмо выполнял приказы. Ничего нового. Ничего странного. 

А потом примчалась Барбара, кипящая энтузиазмом, и началась суета. Приволокли какое-то странное оборудование, Барбара всех подгоняла; Джона засунули в какую-то гудящую трубу и пустили ток. Джон напрягся, но вроде ничего не происходило, больно не было, он расслабился… 

Напрасно. 

Кто-то закричал, загудела поднявшаяся дугой молния, и Джон захрипел, пытаясь вдохнуть, но у него никак не получалось. 

И он опрокинулся в темноту. 

...Джон открыл глаза — и над ним был всё тот же белый потолок, что и всегда. Та же жёсткая холодная липкая койка под ним. Он попытался повернуть голову — и не смог: что-то её удерживало. И руки. И ноги. 

«Ремни».

Мысль была не его. 

«Ремни. Плохо. Психушка? Этого ещё не хватало».

Джон моргнул, пытаясь сообразить, что происходит. В голове кто-то был. Это было странно. Но не опасно, опасности Джон не ощущал. 

— Привет, — вежливо поздоровался он, потому что Барбара требовала всегда быть вежливым. 

«Здравствуй, лапушка, — отозвался кто-то. — Как тебя зовут?»

— Джон.

«Попробуй отвечать мысленно, Джон, — мягко отозвался кто-то. — А то получится, что ты разговариваешь с пустотой. Такое настораживает наблюдателей».

«Ты кто?» — подумал Джон.

«Женя».

Джон моргнул. Странное имя. Женя. 

«Евгения. Это полный вариант». 

Голос был женский и приятный. Без визгливых ноток, как у Барбары. 

«Где мы, Джон»?

«Лаборатории “Воут”, — ответил Джон. — Александрия».

«Страна»?

«Соединённые Штаты Америки». 

Женя замолчала. Джон лежал и ждал хоть чего-то. Никто не спешил, никто не орал. Странно. 

«Сколько тебе лет, лапушка?» — спросила Женя.

«Восемь, — ответил Джон. — А тебе?»

«Мне больше, — Женя словно вздохнула. — Расскажи мне о себе, Джон. А то я что-то не пойму ничего вокруг».

Джон задумался. Что он может рассказать? 

«Меня зовут Джон, — начал он. — Джон Гиллман. Я родился здесь, в лаборатории, и убил свою мать, Магду Гиллман. Так Барбара сказала. Я здесь живу. А ещё я супер. То есть… суперчеловек. Вот. Я… Я патриот. Так Барбара сказала. А сейчас проводят опыты. Проверяют». 

Женя молчала. Джон опять задумался. Евгения. Эухения. Испанское имя. Или Юджиния? Как правильно? 

«Ты из Испании? — поинтересовался он. — Есть лаборант. Его зовут Эухенио. Эухенио Пардес».

«Не помню. Но точно не из Испании. Я не знаю испанского языка. А ты?»

«И я не знаю, — ответил Джон. — Меня не учат. А какие языки ты знаешь?»

Некоторое время Женя молчала, а потом ответила:

«Английский. Русский. Молдавский. Французский. Немного японский».

«Где говорят на молдавском?» — тут же спросил Джон.

«В Молдове и в Румынии. На самом деле это практически один язык и одна страна, но она разделилась перед Второй мировой войной».

Джон уже хотел спросить, а что это за война такая, почему Вторая и почему Мировая, как наконец зашевелились лаборанты. Раздался визгливый голос Барбары, сыплющей приказами, забегали мужчины и женщины, застучала каблуками Барбара, очень-очень злая. 

Джон сжался. Его отвязали, потащили в душ, вымыли, оттирая щётками, и пена воняла чем-то едким, а лаборантка была в костюме химзащиты: Джон успел выучить, как называется та или иная форма. 

Вода была горячая, и пусть кожу тёрли немилосердно, а волосы дёргали, Джон наслаждался. Не всегда так везло. Барбара орала так, что стены не спасали. Джона вытерли, кинули ему белую рубашку и что-то, что лаборантка назвала штанами, и даже нечто белое. Плоское. 

«Мы что, на кладбище ползём? Белые тапочки. Простыни не хватает».

«Что такое “кладбище”? — спросил Джон. — Мы не ползём. У меня всегда белое. Зачем штаны?»

«Чтобы попу прикрыть, — ответила Женя и подсказала, как их надеть. — Ты раньше без них ходил?»

«Да, — ответил Джон и надел футболку. — Мне это не нравится».

В штанах было странно. Очень. Но Женя восхищалась, говорила, что это правильно, что тапочки — это тоже хорошо, нельзя ходить босым по холодному полу, потому что это вредно для здоровья. Джон пытался понять, нравится ему быть в штанах или нет. Но что теплее, это да. 

Следующую неделю его никто не трогал. Даже странно. Только перевели в другую комнату. Она отличалась от прежней. Больше. С толстым матрасом на полу. 

«М-да. Сервис на грани фантастики. Ни подушки. Ни простыни. Ни одеяла. Про всё остальное вообще молчу». 

«Ты не понимаешь, — не соглашался Джон. — Целый матрас. Мягкий. Кувыркаться можно! — Он тут же показывал, как. — И муфельной печи нет, совсем».

«Какой ещё муфельной печи?! — Женя там, внутри, хмурилась. — Зачем?»

«Я там спал. Она холодная и жёсткая. Или горячая, больно. И тоже жёсткая».

И он принялся рассказывать, как плохо спать в муфельной печи. И что там больно. И что некоторые лаборанты его закрывали в ней специально. И что в холодной тоже плохо. А матрас — хорошо. Он же мягкий! И про опыты. И что Барбара очень злая. И… 

Он говорил и говорил, и Женя слушала. И их никто не прерывал. 

Еду приносили три раза в день. Воды было вдоволь. Унитаз был холодный и металлический, но он был. Стоял в углу. 

Женя только вздыхала. 

Через неделю Джона потащили на обследование. Все лаборанты были в полных костюмах химзащиты. И Барбара тоже. Она ругалась и тыкала пальцем, требуя то одно, то другое. 

У Джона снова брали кровь из вены — много, пять унций. Налепили датчики — сначала на грудь, руки и ноги, потом на голову. Заглядывали в рот и чем-то тыкали в горле. Делали рентгеновские снимки. 

Джон всё это терпеть не мог, особенно когда в горло и кровь, но процедуры были привычными. Всегда так было. Женя молчала и словно наблюдала. 

Его опять оставили в покое на неделю. И вот это было очень, очень странно. Джон часами валялся на матрасе. Скакал по комнате. Кувыркался. Стоял на руках, прислонившись к стенке. Спал, сколько влезет. 

В таком странном режиме — день обследований и неделя отдыха — прошло два месяца. Джон радовался, но и волновался. Ему это всё не нравилось. Барбара становилась всё злее и злее каждый раз, как он её видел. 

И смотрела она очень нехорошо. Расчётливо. 

Очередное обследование затянулось. Все бегали как ошпаренные, а рядом с Барбарой стоял какой-то мужчина. Джон его раньше не видел. Мужчина выглядел непривычно — без халата, без костюма химзащиты, просто в костюме с галстуком. Он смотрел на Джона как... как лаборанты на муфельную печь. 

«Мне это не нравится, — сказала Женя у Джона в голове. — Они все какие-то перепуганные».

«Не из-за меня, — отметил Джон. — Зато никакой страшной комнаты с телевизорами. У меня от неё голова раскалывается».

«Расскажи».

Джон принялся эмоционально рассказывать. Про гимн, который крутили постоянно. Про орущие телевизоры с речами каких-то политиков. Про странные требования. Про всё. 

«От такого только мозги набекрень, — заявила Женя, когда он закончил. — А ещё мне не нравится, что тебя очень плохо учат. Это странно. Раз ты суперчеловек, то у тебя и мозги должны быть супер. Ты должен быть умным. Потенциал. Но этот потенциал почему-то не развивают, а гробят. И это странно. Всё равно, что делать из золота гвозди и вбивать в ветхий забор. Да, они свою функцию исполняют, но доски гнилые и рассыпаются. А ещё мне очень не нравится то, как с тобой обращаются. Тебя даже не обнимают».

Джон покачал головой. Нет. Не обнимают. А трогают так, словно он заразный. Или пытаются сделать больно. 

«Давай я тебя обниму», — внезапно предложила Женя, и Джон ощутил это: тепло и чужие горячие руки. Он судорожно вздохнул, из глаз потекли слёзы. Сами. 

Барбара разоралась ещё пуще обычного, что-то говорил мужчина в костюме, а Джон грелся теплом Жени, и это было так хорошо, что он никак не мог перестать плакать. 

Его отвели обратно, в комнату с матрасом, и забыли до ужина. Даже обед не принесли. 

«Давай я буду тебя учить», — предложила Женя. 

«Давай! — тут же согласился Джон. — А чему ты будешь меня учить? Я умею считать и писать».

«Этого мало, — вздохнула Женя. — Я буду учить тебя всему, что знаю. Пока мы здесь, это всё будет только мысленно. Но вот когда мы выйдем на свободу… Всё изменится».

«На свободу?! — поразился Джон. — Это как?!»

Женя опять замолчала. Прошёл ужин, и он был даже вкусный и горячий, что только добавило странностей к всему происходящему. Джон поел, поднос с тарелками забрали. Он вытянулся на матрасе и закрыл глаза. Было… хорошо. 

«Джон, расскажи мне о себе, — неожиданно заговорила Женя. — Откуда ты? Кто твои мать и отец? Чего от тебя хотят Барбара и остальные? Но прежде всего о себе. Что ты знаешь?»

«Я отсюда, из лаборатории, — немного удивлённо ответил Джон. — Я всегда тут был. Я тут родился и живу. Моя мать — Магда Гиллман, я её убил, когда родился. А мой отец — Солдатик, Первый супер. Самый лучший и самый страшный. Барбара хочет, чтобы я вырос ещё лучше и страшнее. И был патриот. Только они не говорят, что такое патриот. Они много чего не говорят. Я Барбару ненавижу».

«Я бы тоже любви от такого обхождения не испытывала, — хмыкнула Женя. — Вот, значит, как. Первый супер. Если был первый, то есть и остальные. Их много?»

«Я не знаю, — признался Джон. — Но я знаю, что буду сильным. Лаборант говорил. Он думал, что я не слышу. А я слышу. Он сказал, что я весь в отца».

«А где твой отец? — поинтересовалась Женя. — И что тебе про него известно?»

Джон задумался. Про Солдатика он знал, что тот его отец. Что он был сильный и страшный. И что он то ли исчез, то ли умер. Барбара как-то обмолвилась, что этого говнюка и авиационной бомбой не пронять. Так что Джон теперь тоже сомневался, что Солдатик умер, потому что Барбаре он верил. Не во всём. Но верил. 

Обо всех этих соображениях он Жене и рассказал. Та слушала и вздыхала. 

«Мало информации, — наконец подвела она итог. — Слишком мало информации. Ты не знаешь, ни как выглядел Солдатик, ни что он умел. Ни чем занимался. Ничего. Даже имени не знаешь. Джон. А что ты умеешь? Раз ты пошёл в отца, как говорят, то мы можем сравнить. Хоть что-то».

«Я умею летать, — сказал Джон и тут же взлетел под низкий потолок, стукнулся теменем и ойкнул. — Умею вот так. — И он полоснул лазерным взглядом по стене, оставив на ней полосу. — Я неуязвимый, они проверяли. Резали, стреляли, печь эта... Кровь у меня берут специальными иглами, обычные об меня гнутся».

Джон нахмурился, собираясь с мыслями. 

«Я очень сильный. Наверное, — продолжил он. — Ещё я хорошо слышу. И вижу. Они не знают об этом! — похвастался он. — Я могу видеть через стену. Не всегда».

«Супермен, — неожиданно сказала Женя, словно давая определение всем этим способностям. — Вот ты кто. И если твой папа такой же, я тоже сомневаюсь, что он умер. Угробить Супермена с концами — задача нетривиальная. Тот случай, когда загнать джинна в бутылку не выйдет».

«Кто такой джинн?» — тут же полюбопытствовал Джон, и Женя, вновь окутав его своим теплом, предложила ему лечь удобно, а она сейчас расскажет ему сказку. Сказку! Самую настоящую! 

Ему никогда не рассказывали сказок, о чём Джон не преминул сообщить. Женя только вздохнула и начала тихим проникновенным голосом: 

«Однажды, давным-давно, в славном городе Багдаде жил да был мальчик по имени Аладдин…»

Она рассказывала и рассказывала, и Джон слушал, и ему было хорошо. А ещё он понял: он будет умнее джинна. И Аладдина. И даже Джафара. Потому что у него есть Женя. А значит, ему всё по плечу.