Бен знал, что назвать его хорошим человеком нельзя при всём желании. Во-первых, не человек, во-вторых, тот ещё говнюк и скотина. Годами он жил, считая себя неприкосновенным, самым-самым, пока реальность не воткнула его лицом в коровью лепёшку посреди ухоженного газона. 

Четыре десятилетия пыток и издевательств, от которых и так не слишком здоровая психика не то что пошатнулась, а рухнула на такую глубину, что и стучать снизу было некому. Он горел желанием мстить, убивать, выплеснуть боль, копившуюся годами, на окружающих. Плевать ему было, кто перед ним. 

Сын? Сопляк и слабак. Внук? Ещё больший сопляк и трус. Неудачные потомки, бракованные. Вот он и решил этих грохнуть и завести нормальных. В его понимании. 

Опять бойня, опять предательство, опять камера, хорошо хоть без опытов на этот раз. 

Опять пожирающий его взглядом сын: ещё более сумасшедший, чем прежде, хотя такое казалось просто невозможным, но предела совершенству нет, ведь так?

Бену было плевать: пусть пялится, ему всё равно. Он только начал отходить от плена, только-только навёл порядок в голове, перестав дёргаться от каждого шороха, только начал нормально изучать изменившуюся реальность, как опять грянуло. 

Сын окончательно свихнулся, и всё полетело под откос. Диктатура, объявление себя богом, лагеря и преследования. И чудовищная зависть: Джон старел, а Бен — нет. Непорядок. Джон хотел быть таким же… Бутчер хотел того же самого. 

А ещё он хотел уничтожить всех суперлюдей и в средствах не стеснялся. 

Падая на пол, выплёвывая чёрную кровь, умирая на каменном полу старых лабораторий, Бен лишь успел осознать, что смерть в конце концов дотянулась и до него, а потом сознание погасло. Очнуться в мешке для трупов было неприятно, а тут ещё и внезапно свалившиеся неразорвавшейся авиационной бомбой на голову сведения о первом варианте сыворотки. Бен слушал и хмурился: почему он об этом не задумывался? 

Почему забыл о своих товарищах, первом составе «Расплаты»? 

Дальнейшее Бен не мог хоть как-то логически обосновать. Видимо, клиническая смерть подействовала слишком сильно, раз он отдал сыворотку Джону. Это стало началом конца. Попытка просто свалить куда подальше от сумасшедшего сына провалилась. Тот напал со спины, придушил, засунул в криокамеру. 

Бена спасла случайность: засовывая его в банку, дорогой сыночек нарушил технологию. И Бен вырвался на свободу: злой, как адский обитатель, готовый уничтожить скотину. Что ж, судьба расщедрилась, предоставив ему возможность. 

Замес был тот ещё: он, Джон, Бутчер и Пацаны, даже Райан что-то там изображал из себя. Бен в этот раз щадить хоть кого-то не собирался. Хватит наступать на одни и те же грабли. 

Райану он оторвал голову первым. Бутчера зачем-то убил этот слизняк Хьюи, даже непонятно, как — в этом замесе Бен не разбирал, кто, кого и за что. Джон, рыча, рвал Француза и Марвина Милка, скалясь, как бешеный койот. Бен успел заметить, что в груди японки начал разгораться реактор — медленно, очень медленно, и раскочегарил свою внутреннюю топку. 

Они жахнули одновременно. Мир наполнился непереносимым жаром и слепящим светом — и ничего не стало. 

А потом он опять открыл глаза… и зарычал от дичайшего бешенства. Что, опять?! Опять, да?! 

Похожая на тюремную камеру комната: металлические стены, бетонный пол. Дверь со смотровым окошком. В углу тощий матрас, в другом унитаз с умывальником — и больше ничего. Что за хрень?! 

Он встал на ноги, сделал несколько шагов, переступая босыми ногами по ледяному полу, сжимая кулаки, готовясь рвать всех на части… И остановился. Смотровое окно было не на уровне лица, как должно, а где-то там, высоко, не дотянуться. Унитаз и раковина казались огромными. А он сам — слишком маленьким и хрупким. 

Что за хрень?! 

Тишина, только где-то шуршат люди: несколько человек. Гудит электричество. Что-то щёлкает. Темнота. Ночь? И он в какой-то рубашонке и без штанов.

Бен нахмурился и наконец посмотрел на свои руки. 

— Это что такое?

Писклявый — детский — голос отразился от голых стен. Пухлые пальчики пошевелились. Его пальчики. Его пухлые детские пальчики. Бен смотрел на них, и ярость переплавлялась в полное непонимание происходящего и ужас. Ребёнок! Почему он ребёнок?! Ему сто с лишком лет, он давно вышел из детского возраста! Какого чёрта он ребёнок?! 

На галлюцинации это не походило: Бен отлично знал, что такое бред, галлюцинации и обман зрения, и отлично умел отличать первое от второго и третьего. Он действительно ребёнок. Мальчик: чтобы в этом убедиться, достаточно задрать рубашку — штанов или трусов на нём не оказалось. 

Облегчённо выдохнув — мужик, а не баба или какая-то кракозябра — Бен одёрнул распашонку и начал осматриваться. Происходящее слишком сильно отличалось от всего, что он мог себе представить, а значит, в нём стоило разобраться как можно быстрее и полнее. 

Обратно в барокамеру не хотелось. 

Внезапно вспомнилось, как Бутчер назвал его тупым, которого все нагибают и используют, и Бен зарычал. Нет уж. 

Он заметался по комнате, пнул дверь. Та загудела, но не вылетела. Бен негодующе заорал, запрыгал на месте, с каждым прыжком подлетая всё выше и выше, пока не взлетел под потолок и не завис там.

Супер? Он супер!

Кое-как, вихляясь в воздухе, Бен подлетел к окошку и заглянул в него. За защищённым с обеих сторон частой решёткой стеклом была лаборатория. Столы с химической посудой, стеллажи с непонятными приборами, здоровенная муфельная печь с распахнутой настежь дверцей в углу. Людей Бен не увидел, но, прищурившись, разглядел охранников за стеной.

Это как?

В голове словно зацарапалось узнавание, но Бен от него отмахнулся. Охрана сидела в помещении за стеной. Где-то были ещё люди: Бен слышал очень тихие шаги. Стукнув на пробу дверь кулачком — металл загудел — Бен, рыча, отвернулся и тут же свалился на пол, упав на задницу. Сморщившись — приятного мало голой жопой на бетон приземляться — встал и попытался успокоиться. 

Ночь. Потому и людей нет, и свет не горит. Есть время хоть чуть-чуть что-то сообразить. 

Он ещё раз осмотрелся: металлические стены и каменный пол никуда не делись. Ногам было холодно, он залез на матрас и сел, хмурясь, пытаясь заставить странно зависающий мозг шевелиться активнее. Что-то это всё ему напоминало. Что-то, о чём ему рассказывали. Мельком. Он тогда отмахнулся — своего дерьма хватало. 

Плюнув на всё, принялся заново себя осматривать. Совсем мелкий, просто ужас. Пухленький, это отлично видно. Значит… Лет до пяти. Да. Но он супер, и способности уже проявились. Вот и пояснение скудости обстановки. Маленький супер. Летает. Сквозь стены видит. Что ещё может?

Проверять имеющиеся сверхспособности можно было очень долго — Бен помнил, как проверяли их, Первых. Способности пробуждались не сразу, некоторые, как вот его взрывы — через годы. А уж про то, что и как разворачивается у детей-суперов, Бен вообще понятия не имел. 

Значит, оставалось ждать. 

Первым делом следовало узнать где он, когда он и кто он. Предполагать он мог что угодно, вплоть до того, что его тело откатили до возраста примерно трёх-пяти лет, от яйцеголовых всего можно было ожидать, а вот что на самом деле происходит… Ну, ждать. Всё равно больше он ничего сделать пока не в состоянии.

Успокоившись, Бен потёр внезапно начавшие слипаться глаза, лёг на матрас, скрутившись комочком, и вырубился. Мелькнувшую мысль, что всё это странно — почему ребёнок без трусов? — он отбросил, решив обдумать потом. 

Утро началось с топота, стука каблуков и начальственного визга. Женского. Тело попыталось привычно сжаться в комочек, но эту рефлекторную реакцию Бен превозмог. Мало ли кто там визжит? Его это никак не касается. Он лучше послушает и извлечёт информацию. Хоть какую-то.

— Шевелитесь, дармоеды! — разорялась какая-то баба с противным визгливым голосом, топоча на своих каблуках, как сержант по плацу. — Сегодня целая серия запланирована, а вы и не чешетесь! Мистер Броуз. Реактивы готовы? 

— Да, мисс Финдли, — бодро рапортовал мужик. — Прошу, всё готово. 

— Отлично, — милостиво буркнула женщина. — Мистер Коул? Мистер Коул! 

— Вот, — торопливо шуршал чем-то явно трясущийся лаборант или кто он там. — Расписание составлено, приборы настроены. 

— Где Джон? 

— Спит. 

— Поднять, умыть, подготовить, — скомандовала женщина. — Бегом!

Бен сидел на тощем матрасе голой задницей и в полном негодовании осознавал, что голозадый Джон — это вот он, и это на нём сейчас будут ставить первую серию сегодняшних экспериментов, не покормив и не усадив на горшок. Он всеми силами гнал мысль о том, что он не просто Джон теперь, а очень, очень, очень конкретный Джон.

Мысль уходить не собиралась. 

Плюнув на всё, Бен полез на унитаз. Нет уж. Мало ли чего эти вивисекторы хотят, он хоть не обделается в процессе. Вошедший лаборант в белоснежном халате хмыкнул, но дождался окончания процесса и потащил мыть: туалетная бумага отсутствовала в камере как вид. Бена вымыли, переодели в чистую рубашку — ни трусов, ни штанов так никто и не предложил — и потащили в лабораторию. 

Бен ожидал всякого: взятия образцов крови, уколов, да чего угодно, только не того, что произошло дальше. 

Его засунули в муфельную печь… и захлопнули дверь. 

Загудело. Налились жаром тэны. Бен с невероятной чёткостью вспомнил камеру с обогащённым ураном: дикий жар, бешеная радиация, чудовищная боль, кровь, льющаяся потоком на пол, гаснущее от боли сознание… и жгучее желание выжить. 

Он зарычал от боли и ярости… и мир окрасился алым.