С самого утра исследовательский центр переполняло нездоровое оживление. Лаборанты носились по коридорам, наблюдатели от Военного ведомства, спецслужб и лично от президента прибывали один за другим. Фредерик Воут и доктор Фогельбаум в белоснежных халатах проверяли результаты последних анализов, взятых у подопытных — вернее, у добровольцев, готовых сделать решительный шаг во славу родины. 

Бенджамин Линвуд Бенедикт и Клара Воут ожидали, сидя в халатах и больничных пижамах в комнате отдыха. 

Бен с тоской косился в окно, за которым рассеивалась утренняя хмарь, мечтая о сигаре. Клара нервно перебирала пальцами рук, то и дело дёргаясь от каждого шороха. Они молчали и ждали, стараясь не показывать, что нервничают. 

Сегодня они станут Первыми. Суперлюдьми, которые принесут своей родине победу в надвигающейся войне. 

Стройная, но грудастая медсестричка вошла к ним. Бен обласкал её взглядом и улыбнулся.

— Пройдите в лабораторию, — сказала она. 

А голос неприятный.

Бен прекрасно знал, что убаюкивает себя мелочами, чтобы не бояться. Потому что ему было страшно. Впереди — преображение. Неведомое. 

Он не боялся боли, не с его жизненным опытом. Не боялся стать чудовищем. Бен боялся, что ничего не изменится. Что он так и останется просто Бенджамином Линвудом Бенедиктом: человеком, изгнанным из дома наследником состояния, пытающимся хоть как-то впечатлить жестокого отца мальчишкой. 

Бен прекрасно знал, что выбрали его не в последнюю очередь из-за происхождения: богатая семья, сталелитейные магнаты, связи. Деньги. Армия надеялась на контракты и спонсорскую помощь, это и понятно. Клара тоже ведь не простушка из глухомани: жена Фредерика Воута, а значит, мужчина заинтересован в том, чтобы она выжила. Иначе какой скандал! 

Они прошли в лабораторию и началось: халаты снять, лечь на стол. 

Бен отметил, что столы представляли собой две литые металлические плиты на толстых ножках, ремни были усиленные, и это внушало надежду. Всё получится. 

Он станет Первым, как и Клара: Адам и Ева новой реальности. Подивившись полезшим в голову мыслям, Бен лёг на стол, позволил себя привязать. Воут раскрыл чемоданчик, в котором лежали в наполнителе две ампулы со светящимся глубоким индиго содержимым. Пресловутая сыворотка. 

Игла вошла в вену, Бен лежал, ожидая… А потом началось. 

Никакой опыт не мог подготовить к этой чудовищной боли. Ему успели всунуть в рот резиновую капу, и челюсти судорожно сжались на ней. Ад. Самый натуральный ад. Кровь словно вскипела. Глаза ничего не видели. Мышцы свело так, что Бен не мог дышать. 

Где-то там хрипела Клара. 

Бена встряхнуло так, что он подпрыгнул вместе со столом. Ремни натужно заскрипели, когда его начало трясти и ломать. Он вдохнул и завыл в капу: кости ломались, трескались, пересобирались как головоломка. Нервы и жилы гудели перетянутыми струнами. Мышцы сокращались сами собой с чудовищной болью, и Бен хрипло мычал, слепо уставясь в потолок. 

Врачи стояли наготове, но помочь ему сейчас не мог никто. Только ждать окончания перестройки организма. 

Перед глазами заплясали разноцветные круги, разум отстранился от агонизирующего тела, и Бен внезапно начал вспоминать свою жизнь, всё прочитанное, услышанное, увиденное с кристальной ясностью. 

Первое осознанное воспоминание: церковь, рождественская служба. Красиво поёт хор. Снаружи дождь. Скучно, холодно, хочется в туалет. Но надо терпеть. Иначе папа рассердится и побьёт. Детство. Юность. Взросление. Побои, издевательства и презрение. 

И зависть. 

Бен вдруг неожиданно ясно увидел, что его отец — седовласый подтянутый красавец, одетый с иголочки — ему завидует. Его уму. Его силе воли. Но главное — молодости. Когда Бен родился, отцу было пятьдесят три. 

У Бена впереди была целая жизнь, а жизнь Бартоломью Эверетта Бенедикта катилась к закату. 

Жизнь неслась перед глазами, как и знания. Бен отстранённо наблюдал, впитывая и переосмысливая. Тело хрипело, содрогаясь на подпрыгивающем на бетонном полу столе. 

А затем в солнечном сплетении вспыхнул и затеплился крошечный огонёк, боль утихла, и Бен открыл глаза, пялясь в потолок, ясно различая каждую мельчайшую трещинку и огрехи побелки. 

— Получилось! — произнёс кто-то. 

Зазвенели инструменты в кювете. За стеклянной стеной переговаривались генералы, строя планы на его с Кларой будущее. Бен лежал и слушал. Генералы мечтали, что смогут сэкономить на пушках, танках, самолётах. На солдатах. Война ещё не затронула США, а они уже планировали, как будут воевать в Европе и на чьей стороне.

Бен слушал и запоминал расклады. Пусть строят планы, пусть. Ни один план не выдерживает столкновения с реальностью, это он знал точно. 

Дни мчались один за другим. Бена и Клару, получивших позывные Солдатик и Либерти, дрессировали с перерывами на поесть и поспать. Рукопашный бой. Ножевой бой. Огнестрельное оружие. Тактика и стратегия. Машины, танки, самолёты. Их учили на совесть, и это давало надежду на то, что их не признают неудачным проектом. 

Генералы всё больше возбуждались и пускали слюни: с каждым днём Клара с Беном становились всё сильнее, быстрее, поворотливее. Их возможности уже через неделю перешагнули пределы тренированных атлетов и помчались неизвестно куда. 

Они менялись. Кожа уплотнялась. Мышцы проступили, словно на картинах классиков. Органы чувств позволяли слышать, видеть, обонять так, что орлы и собаки оставались далеко позади. 

Они стали слишком хороши. Фред Воут гордился ими несказанно. Фогельбаум пыжился, как призовой гусак на сельской ярмарке. 

Слишком. Хороши.

Бен тоже пыжился от гордости: жаль, старый хрыч не видит, каким он стал! Папашку бы удар хватил от зависти. Эти мысли только провоцировали вгрызаться в учёбу с ещё большим остервенением, выкладываться на полную. 

Им сшили форму: брюки, ботинки, подобие кирас с элементами брони. Бену — тёмно-зелёную с багровым, как кровь на траве. Сразу видно: солдат.  Кларе — синюю с алым и белым, цвета флага. Бен получил нож и щит. Клара — меч. 

Бену ничего не казалось странным: они не люди, они — суперлюди, Первые, и им можно всё. 

Наконец учебный курс закончился, и их пихнули на фронт, проверять, насколько они хороши. В Европе потихоньку набирала обороты война, захлёстывая одну страну за другой. 

Когда наконец открыли Западный фронт — о, сколько было споров за и против! — Бена и Клару отправили в Европу, показать, на что они способны в реальном бою. Никакие тренировки в тылу не могли подготовить их к тому, что они увидели.

Бен не боялся. Он знал, что практически неуязвим — его проверяли, и он проверял себя. В конце концов, он уже никогда не будет беспомощным малышом, которому негде скрыться, некуда бежать, и который не может дать сдачи.

Их кинули на Западный фронт, в Европу. Бен ждал возможности наконец заняться делом с нетерпением. Клара пыталась сохранять невозмутимо-благожелательный вид, шутить, но он видел, чуял: она тоже хочет мчаться в гущу сражений. 

Они переглядывались понимающе, но молчали: наблюдатели следовали за ними плотной толпой, и Бен очень жалел сейчас, что ляпнул пару раз, не подумав, о том, как хочет идти сражаться. Почему-то это восприняли странно, а ведь до этого только радовались его патриотизму, или что они там видели в нём, эти генералы и прочие шишки. 

Сдерживаться становилось труднее и труднее. Звуки выстрелов, глухие удары снарядов, запах пороха и крови творили с ними что-то страшное. Наконец дали отмашку: можно участвовать. Очень вовремя: вечером пришло распоряжение, а под утро произошёл прорыв. 

И тогда это случилось. 

Клара с хохотом простёрла руки вперёд, и с пальцев сорвались две толстенные золотые молнии. Они впились в немецкий танк, оплетя его драгоценной сетью, и тот замер. Бен чуял: машина мертва, и люди в машине мертвы. А сзади завоняло страхом. Но ему было плевать. И он ринулся вперёд, в атаку, со сделанным специально для него щитом на левой руке и ножом в правой. В кобуре на бедре покоился пистолет, но Бен без него обойдётся. Может, потом. 

Он срывал с танков гусеницы и сшибал башни, резал танкистов и всех в немецкой форме. Ему было хорошо! Так хорошо!

Клара хохотала и жгла всех тарахтящими, как трещотка от птиц, молниями. Потом выхватила сделанный под её руки меч и понеслась в атаку. 

Они сеяли хаос и смерти и были совершенно счастливы. 

Бен не завидовал Кларе, ну, может, только чуть-чуть. Да, она может метать молнии, зато он неуязвим. В груди тихо пело что-то не менее смертоносное, он это ощущал всем собой. А пока ему и так хорошо. Очень хорошо! Он мог убивать сколько хочет и получать за это почёт, уважение и жалованье. 

Наблюдатели пели дифирамбы, обсуждая первый бой, но от них воняло страхом. Как и от генералов. Суперлюди оказались невероятно результативными, не ведали страха и сомнений. Их упоение боем и безжалостность пугали до трясущихся поджилок. 

Бену на эти страхи было плевать. Он чувствовал: он делает то, для чего был создан, и упивался этим. По всем прогнозам война должна была затянуться на несколько лет, а значит, у него будет время проявить себя и стать сильнее. 

Они вдвоём стоили целой армии, так что генералы не откажутся от возможности сократить расходы. 

Бой за боем они шли вперёд. И Бен совершил ошибку. Фатальную, стратегическую ошибку. Он решил, что польза, приносимая ими, перевесит растущие страхи и недоверие, которыми всё сильнее фонили люди. 

Он ошибся. Они все ошиблись. 

Это произошло в конце второго года. Бен не слишком обращал внимание на окружение, он продолжал учиться и разбираться с тем, как ведётся война. Наблюдателей стало больше, и они отличались от прежних. Спецслужбы? Скорее всего. Они следили за ним, за Кларой. Без конца строчили отчёты. 

И ограждали и его, и Клару от журналистов и просто людей. Постепенно они оказались в пузыре. И Бен, который упал в грех самодовольства и гордыни, заметил это слишком поздно. 

На фронтах наступило затишье, и Бена с Кларой отправили в кратковременный отпуск. Домой. Самолётом. Трансатлантический перелёт — меньше суток, не то что трёхнедельное бултыхание на корабле через Атлантику, в которой немецкие субмарины чувствовали себя совершенно свободно. 

Бен был рад развеяться и сменить обстановку, увидеть новые лица. Даже неизбежные тесты и анализы его не напрягали. А Клара явно и неприкрыто скучала по мужу. Она его любила. Бен этого не понимал, с самого начала видя, что Фред Воут к жене в лучшем случае снисходит.

Но вмешиваться в чужую семейную жизнь — последнее дело, и Бен разглядывал хорошеньких дам, намереваясь как следует отдохнуть. А что такого?! Он сильный здоровый мужчина и готов уделить дамам максимум внимания. Тем более, что всё при нём: и манеры, и внешность, и физические возможности. 

Везли их военными самолётами, потом машиной, Бен то спал, то просто лениво пялился по сторонам, предвкушая, как пойдёт в ресторан, и чтобы было мясо, и виски, и хорошенькая дама рядом, можно не одна. Как пойдёт в самую лучшую гостиницу, примет ванну, побреется, брызнет на себя французским одеколоном с тонким цитрусовым запахом. Как растянется на хрустящих белоснежных простынях, и будет шампанское, и… 

Сладостные мечты, за которыми он упустил цепкие и холодные взгляды окружающих его агентов и общую атмосферу. 

Они не знали, что решение уже принято. Что страх генералов перевесил здравый смысл. Что разработка и испытания новой сыворотки вошли в решающую фазу. Что генералы учли свои ошибки и урезали желания. 

Что произошла банальная накладка: агенты поспешили, запутавшись в часовых поясах. 

Для начала их привезли на ту самую исследовательскую базу, где они стали большим, чем просто люди. Бен шагал неспешно и вальяжно, наслаждаясь солнцем и тёплым ветерком. Клара торопилась и убежала вперёд, к мужу. Бен остановился закурить, когда из здания послышались автоматные очереди. 

Бен тут же вскинулся, отбрасывая окурок, как раздался слишком хорошо знакомый ему треск, запахло плазмой — тот ни с чем не сравнимый запах озона и жара доменной печи, молния вырвалась из окна, и дико завопила Клара. 

— Фредерик! 

В голосе несокрушимой Либерти слышался вой смертельно раненного зверя, а потом с грохотом развалилась стена на третьем этаже, там, где располагались кабинеты Воута и Фогельбаума, и Клара вырвалась из пролома огненной птицей. 

Бен восхищённо вздохнул, когда эта прекрасная в своём ужасе картина отпечаталась в его сознании. Рука потянулась к ножу… И встретила пустоту. В следующую секунду в лицо ему плеснули чем-то едким, невыносимо воняющим тухлыми яйцами и серой, а также горчицей, сверху упали толстые металлические сети. 

Щит остался в машине, но Бен —  ослепший, оглохший, задыхающийся —  начал отбиваться. Вопли агентов доносились до сознания с трудом, но главное он понял. 

Их списали. Их просто списали, испугавшись, а они в своём самонадеянном высокомерии этого даже не заметили. 

Агенты падали, канаты сетей лопались, но Бен был один, а агентов много, и иприта и сетей они запасли достаточно, чтобы в какой-то момент им удалось его спеленать и его сознание погасло.

Клара рухнула на землю, царапая пальцами бетон, кроша и ломая его в агонии. Её методично добивали: заливали ядами, стреляли в упор, резали, пока она не вырубилась окончательно — даже её бешеная регенерация не выдержала. Голову отрубили, труп засунули в доменную печь: чтобы наверняка, чтобы увидевшая, как убивают её мужа, Либерти не очнулась, прирастив отрезанное, и не направилась мстить предавшим её людям. 

Тело горело долго, но в конце концов превратилось в обугленные кости, а потом и они распались. 

Бена решили спрятать. Толстостенная металлическая камера, полная сжиженного газа, в котором его буквально утопили. У генералов рука не поднялась подписать выглядящему более вменяемым и послушным чудовищу смертный приговор. Имелось и более приземлённое обоснование: Солдатик был неуязвим, и никто не знал, как его угробить с концами.

Ну и… А вдруг понадобится? 

Да, Эрскин и Зола обещали, что Второе поколение будет управляемым и гораздо менее сильным, чем Первое, но опасения, что суперсолдаты могут поднять бунт, оставались. 

Его везли как самое ценное и опасное, с невероятными предосторожностями, туда, где не будут искать. Бункер уже подготовили, оставалось доставить ценный груз в целости и сохранности, бдительно следя, чтобы он по пути не проснулся. 

Солдатика ждали Аляска и долгие годы забвения.