18+ Внимание, рейтинг за секс!

Rating: NC-17

Archive Warnings: No Archive Warnings Apply

Fandoms: 人渣反派自救系统 — 墨香铜臭 | The Scum Villain's Self-Saving System — Mòxiāng Tóngxiù 

Categories: Slash

Characters: Shen Jiu | Original Shen Qingqiu/Yue Qingyuan

Additional Tags: Fandom Kombat 2024, fandom Byronic Heroes and THE DRAMA 2024, Alternate Universe — Canon Divergence, Out of Character, Don't copy to another site, Minor Character Death Mentioned, PIDW-verse, Fix-It, QiJiu Fix-It, Fluff, Post-Canon, Established Relationship, Handjob, счастливое пост-все для 79, нельзя просто так взять и не уползти ШЦ, сахарный сироп половником, на кнопке «сделать хорошо» лежит кирпич

Summary: У Юэ Цинъюаня есть все основания, чтобы растекаться счастливой лужицей.

За окном догорает закат. Цвета его неярки, спокойны, небо не перечеркивают тревожные тени или недобрые гряды облаков. Легкие отсветы ложатся на стол, на бумагу, на камень для растирания туши; мир будто бы делается парой тонов теплее — как согретый после долгого дождя небесным костром.

Юэ Цинъюаню тоже тепло. Истощение жизненных сил почти ушло, восполненное кувшинами эликсиров от Му-шиди. Испытывать его вновь, вынимая Сюаньсу из ножен, не придется еще долго: письмо на столе — из Хуаньхуа, от тех старейшин, что уцелели после обрушения казематов. В нем сплошь недомолвки и красивые фразы, но смысл читается без труда. После полугода нарочито вежливой брани и обмена угрозами в Цветочном дворце наконец признали, что бросать главу чужого пика в пыточные без суда, следствия и внятных доказательств вины было ошибкой. 

Будь жив прежний глава Хуаньхуа, будь жив демон, личный враг сяо Цзю, Юэ Цинъюань едва ли достиг бы успеха так быстро. Но один погиб под завалами, другой — под ударом Сюаньсу, а новые владыки школы опасаются ссориться с Цанцюном всерьез и готовы отступить, переложив всю ответственность за «прискорбное недоразумение» на мертвых. Это еще не конец, Юэ Цинъюань намерен добиваться и извинений, и кары для причастных, и подобающей виры за раны и унижение сяо Цзю — но это четкое указание: победа близка. Да, будет новый обмен письмами, будут настороженные переговоры, будет очередная волна тщательно выверенных сплетен. Однако пройдет год, два — и в глазах заклинателей мужественное разоблачение преступника превратится в нелепую попытку побольнее укусить более сильную школу. Попытку безуспешную, завершившуюся громким, на всю Поднебесную, провалом — а для имеющих власть клеймо неудачника, не умеющего верно оценить врага, еще болезненнее, чем раскрывшаяся связь с небесным демоном. Правда, если нынешние правители цветочного дворца продолжат гнуть свою линию, этот промах ляжет лишь на прежнего главу. Но здесь Юэ Цинъюань готов уступить, он ведь не желает во что бы то ни стало вычеркнуть Хуаньхуа из великих школ. Ему нужно только, чтобы никто не сомневался: сяо Цзю кристально чист от любой вины, просто в тот год ударить по Цанцюну решили именно через него.

Тихо скользит в сторону дверь. Юэ Цинъюань поднимает взгляд от бумаг, и самообладание его в который раз проигрывает глупой блаженной улыбке. Он держит лицо на сколь угодно тяжких переговорах, он не показывает боли и страха в бою, но хранить невозмутимость, когда в кабинет входит сяо Цзю, выше его сил. Улыбка рождается будто сама, растекающимся теплом подмывает опоры воли; один шорох знакомых шагов — и благожелательная маска мудрого главы безнадежно тает. Как это происходит, за счет чего? Даже знай Юэ Цинъюань ответ, не захотел бы ничего изменить.

— Цинцю-шиди, — говорит он.

— Глава Юэ, как всегда, в делах, — кивает сам себе сяо Цзю.

Он движется уже почти как раньше: легко, величественно, едва слышно. От страшных увечий осталась еле заметная неуверенность шагов да радужка левого глаза, не до конца налившаяся цветом. Му-шиди обещает, что эти следы исчезнут спустя месяц; сяо Цзю ворчит, что срок слишком долог, и усердно сокращает его тренировками и работой. Получается, впрочем, не всегда: Цинцзин трясется над ним, словно богатая семья — над единственным наследником, чудом оправившимся от смертельной хвори. Остальные пики тоже предпочитают осторожничать. Поняли наконец, как могла отразиться на репутации школы готовность угодливо сдать своего по первому же слову извне. Или догадались, что тем, кто в этой грязной истории решил постоять в сторонке, сяо Цзю не откажется отомстить? Судя по сплетням, и то, и другое, но первого — спасибо умению заклинателей думать хоть иногда! — все-таки больше.

Сяо Цзю смотрит на него, едва-едва приподняв уголок рта. Потом подходит, чуть медленнее обычного шелестя по полу многослойным шелком. И, опустившись рядом, вдруг смыкает объятия у Юэ Цинъюаня на плечах.

То незримое внутри, что рождает при виде сяо Цзю счастливую улыбку, мгновенно заполняет Юэ Цинъюаня целиком. Он словно тает под солнечными лучами; чудится — не будь жестких от вышивки одежд, и он бы растекся, разлился на весь кабинет, как лишенное ледяного панциря озеро. Мыслей нет, в голове один туман мягкого закатного оттенка, и выловить в нем хоть что-нибудь внятное так же реально, как поймать в настоящем тумане живую рыбину.

— Глава Юэ часто делает так, когда этот Шэнь чем-нибудь занят, — с тщательно вымеренной невозмутимостью поясняет сяо Цзю. — Этот Шэнь подумал: а почему ему нельзя поступить так же?

Он говорит правду, Юэ Цинъюаню и в самом деле трудно, придя к сяо Цзю, не обнять его, не увлечь в поцелуй, не прильнуть к шее губами — но слова его до того кружат голову, что эту правду едва удается осмыслить.

— Можно, — выдыхает Юэ Цинъюань и собственный голос слышит глухо, как через толстый слой шелковой ваты.

Дотрагиваться до себя сяо Цзю разрешает уже давно, с того времени, когда немного поджили его раны. И разрешает, и предлагает безмолвно, и сам льнет порой, прося о ласке. Для него эти прикосновения целебны, они вымывают память о страданиях из тела и пережитое унижение — из души; Юэ Цинъюань не знает иногда, чего в них больше: страсти или желания унять боль. И почему ему дозволено любить сяо Цзю, он тоже не знает. Он ведь вновь опоздал, не сумел помешать очередному мерзавцу, упивающемуся чужими мучениями, уже искалеченным вытащил сяо Цзю из темницы — отчего тот впервые за долгие годы перестал отталкивать его? У сяо Цзю вместо ответа — сердито-беспомощный взгляд и тихое «ты не отступился, болван»; у Юэ Цинъюаня ответа нет вовсе — зато есть блаженный счастливый мир, где он может обнять сяо Цзю и получить на это легкий поцелуй в уголок рта.

А сейчас сяо Цзю не просто позволяет ласкать себя — сам первым кладет руки ему на плечи. От этого внутри горячо, и нежно, и сладко, и если бы Юэ Цинъюань стоял, наверняка опустился бы на пол.

— И вот так глава Юэ тоже часто делает, — добавляет сяо Цзю и касается губами его щеки.

Поцелуй его входит под кожу, как смазанная небесным бальзамом игла. Все те капли здравого рассудка, что еще оставались в Юэ Цинъюане, иссыхают, как в полуденную жару; бумаги забыты — он поворачивается от стола, запрокидывает голову и встречает губы сяо Цзю своими. На языке растекается легкое тепло; в груди колотится быстро-быстро — так, что лежащий на подставке Сюаньсу отзывается из ножен низким сдержанным гулом.

— Между прочим, сейчас глава Юэ должен бы вспомнить, что он тут глава школы, — бормочет сяо Цзю, отрываясь от него. — Обратить внимание на бумаги в руках этого Шэня, заметить, что тот, наверное, пришел по важному вопросу. Этот Шэнь всегда так отвечает!

— Не могу, — признается Юэ Цинъюань.

Он и не против бы поддержать игру — но в силе воли и умении притвориться невозмутимым ему до сяо Цзю далеко. Под губами его — губы сяо Цзю: чистые, не разбитые в кровь; под руками его — руки сяо Цзю: целые, не испятнанные ожогами и рубцами; и ци сяо Цзю, не скованная и не перекрученная вервиями, течет по его коже. Какие вопросы могут быть важнее?

— К демонам клятые бумажки, — шепчет он и отталкивает свиток на край стола.

Такой ответ сяо Цзю явно тоже по вкусу.

Вся близость между ними — осторожная, бережная, с подспудным страхом причинить боль. Юэ Цинъюань знает, что страх этот бессмысленен, что увечья сяо Цзю остались лишь в памяти, но руки его по-прежнему трепетно-боязливы. Каждое касание его медленное, полнящееся молчаливым вопросом: нравится ли, продолжу? — каждый поцелуй больше нежен, чем страстен. Сяо Цзю это, кажется, по душе, под тягучими и неуверенными ласками он расслабляется куда быстрее, чем под настойчивыми, и потому перебарывать себя Юэ Цинъюань не пытается. Даже сейчас, когда рассудок в тумане, а кожа горит от поцелуев, пальцы его скользят по спине сяо Цзю томительно и неспешно — так, чтобы тот мог, случись что, остановить их.

Сяо Цзю не останавливает — он, решившись прийти сам, явно не желает ни отступаться, ни размениваться на полумеры. Ладони его у Юэ Цинъюаня на скулах, под воротом, под распахнутыми уже одеждами; движения чуть скованнее, чем когда он лишь отвечает на ласку, но тверды и неуклонны. Сяо Цзю будто загоняет в ловушку опасную тварь: методично, уверенными выпадами с разных сторон, отсекая любые возможности уйти — и все еще не забывая, что добыча вполне способна пустить ему кровь.

В этой охоте Юэ Цинъюань — тварь, что сдается без боя. Как не сдаться тем губам, которые еще недавно только раскрывались, податливые, навстречу поцелую, а нынче льнут к коже под сдвинутым воротом? Как не сдаться рукам, ощупью размыкающим поясную пряжку? Он сметен и низвержен напором; кажется — реши сяо Цзю зайти дальше, чем они заходили прежде, пожелай он полного слияния тел, и Юэ Цинъюань подчинится раньше, чем сам осознает это.

Переходить еще одну из бесчисленных черт близости и брать его сяо Цзю, впрочем, не спешит. Он не валит Юэ Цинъюаня спиной на стол — сам садится к нему на бедра. Лицо его так близко, что щеку гладит частым дыханием, ток ци в даньтянях почти ощутим. Одну руку он отнимает от обнаженной кожи и торопится распустить завязки на собственных штанах; Юэ Цинъюань тянется помочь, но сяо Цзю легко отпихивает его запястье.

— Сам справлюсь, — отрывисто выдыхает он.

В ответе Юэ Цинъюань слышит отголоски прежних дней, когда сяо Цзю едва повиновались заживающие пальцы, и в груди у него коротко щемит: и горечью от того, что это было, и радостью от того, что этого больше нет.

И то, и другое вымывает из мыслей первым же касанием. Член его, давно уже напряженный, сяо Цзю прижимает к своему; твердая ладонь — как объятия солнца после того, как пролетишь насквозь дождевую тучу. Обхватив оба члена, сяо Цзю медлит на миг — Юэ Цинъюань пользуется этим, чтобы восстановить дыхание, — потом движется выше, и слабые попытки не глотать воздух, как ученик на лестнице Цюндина, немедленно идут прахом.

Как можно владеть своим телом, если сам отдал его сяо Цзю в руки? Какая здесь может быть сила воли?

Пальцы сяо Цзю скользят мерно и плавно. От основания вверх — и Юэ Цинъюань словно возносится, перерождаясь небожителем здесь и сейчас. От головки вниз — и Юэ Цинъюань словно рушится с Радужного моста в пропасть, до последнего не спеша бросить себе под ноги меч. Волны эти идут все быстрее, их подхватывает сдержанное гудение: Сюаньсу отзывается восторгу хозяина. Плоти вторят энергии; без полного слияния тел круг не замкнут, и потоки переплетаются, не проникая друг в друга, но даже так Юэ Цинъюань чувствует, как подрагивает от нарастающего удовольствия ци сяо Цзю. И те ее крохи, что все же просачиваются в меридианы, тоже чувствует, и тонкие пальцы у самой головки, и губы на щеке, и…

…и он вновь срывается первым, безнадежно беспомощный против любой ласки, что решит подарить ему сяо Цзю.

Это, наверное, единственные мгновения между ними, когда Юэ Цинъюань жалеет о том, как ему недостает самообладания. Продержался бы дольше — может быть, упал бы в сладостную пропасть с сяо Цзю вместе. Но и обнимать его, прижимать к себе, сплетать с его пальцами свои, помогая достичь вершины, — тоже тихое блаженство.

— Я не поэтому, — бормочет сяо Цзю. Он обмяк после пережитого наслаждения, растекся по коленям Юэ Цинъюаня, щекой прильнул к плечу: усталый, удовлетворенный, расслабленный. — Не только для того к тебе ласкаюсь, чтобы о пытках забыть. Мне просто с тобой хорошо.

Он говорит едва слышно, пряча слова за шорохом дыхания; между двумя ударами сердца Юэ Цинъюань понимает: он для того и пришел сегодня, чтобы сказать. Вслух, ласками, ци — как получится: им ведь почему-то всегда трудно говорить друг другу важные вещи.

Юэ Цинъюаню сейчас тоже трудно говорить: все то, что он чувствует к сяо Цзю, будто встало в горло клубком из сладкой мучительной нежности.

— Мне тоже, — кое-как произносит он наконец и касается губами его виска. — Лучше, чем в любой грезе.

Закатное солнце греет спину. Сяо Цзю дышит ему в шею: живой, здоровый, свободный, давно его простивший. И ни одна тварь теперь не смеет причинить ему вред.

Это действительно больше, чем все, о чем Юэ Цинъюань смел когда-то мечтать.