Аннотация:

Он вообще-то не планировал умирать.

Тавион Ченсвелл - жрец Эйлистри (ранг - солидный, вера - крепкая, репутация - приличная) оказался на наутилоиде, получил личинку в мозг и, как любой уважающий себя служитель светлого божества, сделал единственное разумное - запросил Божественное вмешательство.

Бог ответил.

Наутилоид ослепительно вспыхнул. Цереморфоз прервался.

Жрец… не выдержал.

Воскрешать оказалось поздно. Но и позволить его Имени просто исчезнуть - как-то неловко и жалко. Поэтому в освободившееся тело аккуратно поместили другую душу. Достаточно светлую. Достаточно упрямую. И с одним простым желанием - прожить этот шанс не серо.

Теперь он снова на самом старте развития.

Снова учится молиться.

Снова пытается разобраться, почему вокруг бегают гитьянки, маги с бомбами в груди и жрицы с подозрительно привлекательными… взглядами.

И всё было бы терпимо, если бы не одна мелочь.

В моменты напряжения он чувствует бросок.

Кубик.

Честный. Совершенно беспристрастный. Просто иногда выпадает единица. В самый неподходящий момент.

Например, когда нужно сопротивляться убеждению мага, который просит «всего лишь одно колечко».

Где-то за гранью слышится тихий, ехидный смешок Бешабы - богини неудачи, которой прошлый владелец тела умудрился насолить. И да, она играет по правилам. Просто очень любит драматургию.

Ему предстоит спасти себя от личинки, не дать спутникам перебить друг друга, сохранить веру, не разориться окончательно и, возможно, доказать одной упрямой жрице Шар, что свет - это не диагноз.

В конце концов, даже критическая неудача - это всего лишь бросок.

Вопрос в том, что ты сделаешь после.

Пример сцены №1

- Мне правда нужен артефакт... - серьёзно сказал Гейл. Не тем своим тоном «я маг, я справлюсь», а на удивление проникновенным, в котором слышалась почти… мольба. - Это не каприз. Это вопрос… существования.

Он объяснял спокойно, логично, аккуратно подбирая слова. Слишком аккуратно.

Тавион слушал. Кивал. И мысленно уже формулировал вежливый, но железобетонный отказ. «Извини, Гейл, но мы эту штуку с кровью вырвали у гоблинов, мне её ещё носить и носить».

Он набрал в грудь воздуха, чтобы произнести это.

И тут где-то на затворках сознания раздался сухой, костяной стук.

Двадцатигранник покатился по невидимому столу. Дыхание перехватило. Мир на секунду замедлился, звуки стали вязкими.

Только не сейчас. Пожалуйста, только не…

Ярко-алая, издевательски чёткая единица вспыхнула перед мысленным взором. А следом раздался тихий, изящный женский смешок, от которого по спине мазнуло арктическим холодом.

Голосовые связки Тавиона внезапно зажили своей жизнью.

- Конечно, - мягко сказал, - конечно, друг мой.

«Что ты несёшь, идиот?!» - в панике завопил его внутренний голос, пока его собственная рука - предательница! - лезла в поясной кошель, доставала изящное, слегка светящееся магией кольцо и вкладывала прямо в ладонь опешившего от такой щедрости волшебника.

- Ты даже не представляешь, как это важно! - Гейл взял кольцо с благодарностью, искренней и тёплой.

Кольцо тут же растворилось в искрах, сметённое невидимой утробой Плетения.

Где-то внутри Ченсвелла что-то тихо хрустнуло.

Не сердце. Сердце он удержал. Но он не удержал одинокую слезинку, скатывающуюся по его щеке.

- Ты слишком добр, - с лёгкой ухмылкой заметила Шэдоухарт.

- Сентиментальность - слабость, - фыркнула Лаэзель.

Тавион кивнул с грустной улыбкой. Да, это всего лишь вещь... А Гейл получил что-то очень важное...

Рядом тихо встал Астарион. Окинул пустое место, где только что было кольцо, долгим, полным физической боли взглядом.

- О, боги… какие же вы... чёрствые! - устало и как-то очень искренне протянул вампир. Он медленно положил руку жрецу на плечо. - Я понимаю, что ты чувствуешь, мой дорогой друг.

И в этом взгляде было абсолютное, кристально чистое взаимопонимание двух существ, которые только что осознали всю глубину катастрофы.

Они оба знали цену жертвы.

Четыреста.

Золотых.

Монет.

Пример сцены №2

Пещера была темной, влажной и крайне не располагающей к философии или задумчивости.

- Дружище, ты удержишь концентрацию? - серьёзно спросил Гейл. - Без света мы тут далеко не уйдём.

Тавион стоял неподвижно, с выражением монаха, достигшего просветления. Взгляд устремлён вперёд. Лицо спокойно. Плечи расслаблены.

- Я уже предельно сконцентрирован, - глубоко и уверенно ответил он.

Прошла секунда. Темнота никуда не делась.

- …А свет где? - осторожно уточнил Гейл.

Он проследил направление взгляда жреца.

Пауза.

Секунда молчания. Ещё одна.

Теперь уже двое мужчин стояли в абсолютной тишине, сосредоточенно глядя в одну и ту же точку. Точнее - на крайне сочно обтянутую кожаными штанами попку жрицы Шар. Зрелище, которое явно не предназначалось для испытания выдержки служителей света.

Шэдоухарт сделала шаг вперёд. Остановилась. Медленно повернула голову.

- Если вы оба сейчас размышляете о философии бытия, - убийственно холодно произнесла она, - то могу предложить вам поразмышлять об этом после внезапной и крайне мучительной смерти.

Тавион моргнул. Кашлянул. И наконец-то зажёг свет, заливая своды мягким сиянием. На его лице не было ни капли стыда - лишь монументальная религиозная одухотворенность.

- Я не размышлял о бытии, Шэдоухарт, - проникновенно произнёс он. - Как жрец Эйлистри, Девы Танца, я нахожу божественное в безупречных формах, пластике и красоте. Согласно моим догматам, я просто обязан был воздать немую хвалу столь совершенной эстетике. Это часть моей духовной практики.

Гейл рядом тихо, но очень выразительно подавился воздухом.

Жрица Шар прищурилась так, словно прикидывала, какое колено пошляка лучше сломать своей булавой.

- Ты сейчас серьёзно пытаешься оправдать то, что пялился на мой зад, теологией? - сухо и угрожающе спросила она.

- Я положился на Религию, чтобы найти благочестивое оправдание, - максимально честно ответил Тавион, и на его губах расплылась довольная ухмылка, - но на проверку самоконтроля мне выпал критический провал.