Павел Щелин 

Четвёртая часть цикла «Начальства и Власти», где мы с Джеем Дайером рассуждаем об иерархии и о том, почему современного государства, по сути, не существует.

В любой подлинной традиции иерархия не была системой угнетения. Она понималась как единое целое: священное даёт иерархии энергию, а иерархия возвращает каждую часть обратно к священному. Джей показывает эту систему на богословском примере: в Троице есть различие ролей при единстве природы, а значит, иерархия возможна без угнетения и тирании.

Мы привыкли думать, что права предшествуют обязанностям. Традиция считала наоборот: ответственность предшествует правам, и всякое право вырастает из ответственности. Потому место выше в подлинной иерархии означало не лёгкую жизнь, а больший риск — доля погибших в бою среди рыцарей всегда была выше, чем среди крестьян.

Но в Новое время, в эпоху Просвещения, появилась идея сохранить привилегии высокого положения, отделив их от ответственности. Для этого понадобилось сделать иерархию невидимой, но оно того стоило. Людям дали права, внешне не требуя ничего взамен.

Пятый эпизод цикла «Гностическая цивилизация», в котором мы с Джорданом Холлом разбираем, как понятие «я» свелось к одной воле.

Джордан предложил называть это гностической ловкостью рук. Внутри традиции, где мир есть тюрьма, а разум есть спасение, нужен деятель, но он обязан быть духовным и нематериальным. Такому описанию вполне соответствует декартовский дух в машине, внутренняя осознанная воля субъекта.
 
Отсюда и слово «согласие», звучащее сегодня отовсюду. Вопрос уже не в том, истинно нечто или ложно, хорошо или дурно, а в том, договорились ли наши воли. Всякое ограничение, наложенное вне договора, сделки, объявляется тиранией.
 
Принять такое ограничение можно лишь признав зерно истины, которое в нём содержится. Всякая идентичность, делая тебя тобой, тем самым накладывает на тебя ограничения, делает тебя не-тобой. Горделивая душа переживает это как угнетение.
Дальше работает гипертрофия. Проблему разума решают большим разумом, проблему воли — большей волей. А прочие стороны «я» остаются при этом недоразвитыми: отсюда очень умные люди, не способные к действию, и безумцы, способные на многое.
 
Если воля и есть «я», то прав Ницше и никакого «должен» не существует. Но на самом деле «я» — это единство воли, разума, тела, души и духа. И огромная его часть — отношения, которые к простой сумме не сводятся.

Третья часть цикла «Начальства и Власти», где мы с Джеем Дайером обсуждаем, почему всякий разговор о реальной власти звучит конспирологически.

Это не случайность, а следствие парадигмы, заданной Просвещением. Нам внушили иллюзию, что политика не просто нейтральна, а безлична, будто власть исходит из суммы — класса, нации, общей воли. Спросите, как именно она оттуда исходит, и ответ окажется магическим: мы подходим к коробке, опускаем бумажку, и власть возникает.

До модерна картина была иной. Власть строилась на отношениях между личностями: король и вассалы, вассалы и их вассалы, горожане и король. Отношения личные и родственные. Коллективных решений не бывает: в конце концов всегда есть тот, кто решает, и чтобы понять исход, надо заглянуть в его сердце и понять, что у него за богословие.
 
Зачем же понадобилось отделять личность от власти? Прежде всего, чтобы избавиться от её крайностей, от тирана на троне. В теории власть отделялась от личности, но свободная воля сильнее любой системы. В реальности последствия оказались другими: власть отделилась от ответственности. Король отвечал перед Богом и перед людьми. Нынешний носитель реальной власти никакой ответственности перед вами не чувствует и вдобавок винит вас самих: вы же сами за него голосовали.

Четвёртый эпизод цикла «Гностическая цивилизация»: в котором мы с Джорданом Холлом разбираем сделку как способ обращения с невидимым.
В основе этого рассуждения лежит второе искушение в пустыне: превращение камней в хлебы, власть над чудом. Разница между верой в невидимое и сделкой с невидимым состоит в том, что второе ты контролируешь. Теперь нужно не доверять, а знать: «Знание — сила».

Мы видим, как сработала эта формула модерна в политике после Тридцатилетней войны: доверие рухнуло и по вертикали, и по горизонтали. Вместо того, чтобы полагаться друг на друга и доверять друг другу, мы согласились на сделки. Так появился симулякр веры в Бога, который назвали государством: верить не обязательно, достаточно вести себя так, будто веришь, но полагаться на превосходство в знаниях. Всё выглядело очень логично и цивилизованно, но вскоре случилась Великая французская революция.

Есть поговорка: чтобы сделка состоялась, нужны двое — лох и жулик. Мне возразят, что бывают честные сделки. Но честная сделка держится на доверии, а доверие иррационально и лежит глубже знания.

В беседе на подкасте «Чистота понимания» мы с Алексеем Чадаевым и Семёном Ураловым обсудили, что такое личность.

В языке спрятаны два несовместимых понимания. Первое идёт от слова «личина». Греческое «просопон» — маска актёра, отсюда персона и английское person. Если личность есть личина, то за ней нет ничего сущностного: индивид надевает маски по своей воле, а тело, пол, язык или народ оказываются случайными атрибутами. Если это так, то претензии предъявлять, по сути, некому.
 
Второе понимание идёт от слова «лик». Человек здесь — икона, образ своего имени, написанного на небесах. Имя предсуществует и одновременно есть то, кем тебе предстоит стать. Лик может быть покрыт слоем копоти, и задача прожить так, чтобы он просиял к концу жизни.
 
Отсюда иначе понимается и свобода. Ты не волен выбирать, какое имя тебе дано, но волен воплощать его хорошо или дурно. Это не самоволие, а самовластие — власть над тем, что уводит тебя от цели.
 
И смирение тогда не рабство, а искренность — героический акт принятия собственного имени. Имя как крест. Ты не можешь быть не тобой.