Длинная трубка всё клубила и клубила в воздухе фиолетовый туман, отчего лица собравшихся обретали зловещие черты. Спустя несколько минут, убедившись, что дымка стала достаточно плотной, бард выпустил трубку из рук и звонко щелкнул пальцами. На свободной тонкой ладони его вспыхнул сияющий символ, подлинный смысл которого мог быть доступен исключительно музыканту. Некоторое время бард стоял, не прикасаясь к инструменту. Вместо него, казалось, играл сам воздух: начавшись словно с тихого вздоха, откуда-то из темных клубов дыма рождалась мелодия, тревожная и слегка мрачная.

Критически оглядев со всех сторон тонкий мизинец левой ладони, зачинщик представления, наконец, вновь "заметил" присутствующих. Тяжело вздохнув, он бросил взгляд в направлении пылающего марева, которое в этих краях было условлено считать за небо, после чего торжественно начал:

— Ежели не заповедью, то уж точно "стоило бы" установкой для всякого терзающего струны, которому доведется избрать стезю риторика...

Последние слова звучали так, будто воздух в легких барда совсем иссяк, однако в этот момент тон его воспрял:

— …является необходимость при случае построения дипломатических сношений... нет, не с заклятыми противниками и демиургами Вселенной— с оными и так все понятно — но со стеной. Да-да, с глухой, совершенно бесчувственной к любым уговорам и, каков скандал, порой пребывающей в настолько плачевном состоянии, что с косяка сползает последняя краска!

Бард резко прервал словесный поток, давая публике время обдумать сказанное и унять дрожь; тонкая мелодия, разлитая в воздухе, в тот же момент изошла на громкий визг, а после смолкла. Рассказчик покровительственным жестом руки обвел присутствующих и улыбнулся, продолжая.

— Разумеется, я не стану рассказывать вам ни о какой стене, однако подкрепить, так сказать, озвученную мысль намерен при помощи трех иллюстраций. Первая была написана в пылу битвы…

Цвет тумана, из которого восставала тонкая фигура барда, внезапно сделался алым, а спустя мгновение клубящийся дым словно наполнила ржавая пыль. Раздался гулкий рык невидимого духового инструмента. Даже воздух вокруг будто стал накаляться.

— Монстр! — указательный палец барда, который тот резко устремил в
одного из зрителей, словно поразила судорога. — Чудовище! Отродье, чей прямоходящий облик и членораздельная речь не смогли бы провести ни единой души. Один лишь прямой взгляд его порочного ока способен был изничтожить всякую жизнь. — словно в подтверждение этих слов,красный дым прорезала темно-зеленая вспышка. На месте всполоха возник высокий темный обезьяноподобный силуэт. — Достойная публика, верно, считает, что диалог в первой истории был налажен вот с этим? Что ж, даже не утруждайте себя размышлениями подобного рода. Известно, что всякий ум, будучи даже вооруженный одновременно разящим словом, ясным взглядом и открытой ладонью, обязательно будет иметь в нашем мире столь же бескомпромиссного, несговорчивого и бесконечного в своем коварстве двойника. Но что, если коварный гений этого создания окажется заточен в крохотный серый кусочек плоти почти без извилин, если острые когти обернутся копытами, а смертельный взор забралом оградит прямоугольный кирпич черных зрачков? — Бард прикрыл глаза и слегка вытянул шею вперед, будто ожидая ответ из зала, но спустя всего несколько мгновений повисшую в воздухе паузу прервало…звонкое блеяние.

— Да, овечка, барашек или даже агнец, как скажете. Вне всяких сомнений, нрава чрезвычайно скверного. Из той породы, что, будучи при смерти, все равно предпочла бы на свои последние жизненные силы вытоптать траву на лужайке у соседа. И вместе с тем — все еще простая овца, неодолимое узилище для любого сумеречного разума.

Темный силуэт, скроенный из дыма трубки, рассыпался белыми точками, похожими на пух, которые тут же стали собираться в светлый комок.

— Облачив неприятеля в серую шкуру против его собственной воли, предстояло решить иную задачу. Найти, так сказать, тропку в дремучем лесу его инстинктов и первобытных желаний.

Бард коротко откашлялся, после чего сосредоточенно окинул взглядом
ближайших слушателей и громко произнес, а может, пропел, какую-то фразу. Для большей части присутствующих содержание сказанного осталось неизвестным. Тем же, кому дарован был волшебный слух, слова “И это, прошу заметить, оратору сделать куда проще, чем остальным” показались ясными, будто озвучены были на родном языке.Улыбнувшись, оратор добавил:

- Факт любых сравнений почтенной публики с овцами, пусть даже мысленных, я готов отрицать до последнего.

Затем бард повторил первое высказывание на общем наречии и уже более возбужденно продолжил. С каждым новым словом хор маленьких невидимых скрипок на фоне становился громче:

— И когда паршивая овца, услышав предложение отведать сочного стебля, тотчас дернулась навстречу, движимая бесхитростным порывом, оставалось только дружески приобнять ее за пухлый бок и отправиться вместе… — в этот момент свет тумана будто моргнул, а музыку заглушил раскат грома. Тут же, резко воздев руки к потолку, бард, чуть ли не крича, добавил, — …в головокружительное магическое путешествие, сотни метров над той чертовщиной, что творилась снизу! Там, именно там и наступил конец короткой дружбе.

Ладони барда, обращенные в зенит, резко дернулись к земле.

— Обратно каждый добирался своей дорогой. Кое-кто — с изяществом сорвавшегося с ветви листа. Путь второго, как говорится, не обошелся без турбулентности…

Последнее, что могла наблюдать публика, прежде чем последняя светлая искра из тех, которыми дым светился изнутри, погасла, было широко улыбающееся и даже слегка жуткое лицо барда. Вновь сделалось неестественно тихо: плотный туман скрадывал любые шорохи и вздохи. Так продолжалось несколько минут, а затем дым вспыхнул раздражающей желтизной, которая почти сразу стала отливать зеленым. Новая мелодия, в этот раз совсем нескладная, будто норовила в каждый момент обернуться скрежетом гвоздя о стекло. И снова из дыма показался задумчивый лик исполнителя. Выставив руки вперед, он двигал ими, будто поглаживая невидимую стену. Яркий дым все сильнее мерцал зеленью.

— Взгляду представала чуднáя картина. Сверкающий самоцвет, изумруд, грани которого уходили во все стороны до самого горизонта. —  тут, усмехнувшись, бард добавил. — Вы могли бы смотреть сквозь него на целый свет и искренне считать, что тот устроен совсем иначе — для этого не потребовались бы ни пещера, ни цепи, ни даже пляшущие на стенах тени. Но “изумруд” этот был отнюдь не так прост, ведь по глади его сбегала еле приметная рябь, а камни снизу приходили в движение, увлекаемые колоссальным весом. А еще…— голос барда словно надломился. — А еще внутри этого величественного создания находились верные спутники. Вот же они: держатся за горло, силятся
ухватить воздух, пока их одежда, — пока лишь одежда, — медленно становится одним целым с зеленым морем.

Рассказчик почти сошел на шёпот. Картинно ухватившись ладонью за горло и широко распахнув глаза, он бросил в сторону публики короткий, слегка ошалелый взгляд. Скрежет в воздухе становился почти нестерпимым.

— Как же поступить? Читать молитву или сочинять панихиду? Сорваться за помощью или сорваться окончательно и подписать стопку мутных пергаментов с мелким шрифтом и зловещим содержанием? Или, разбежавшись, устремиться в смертоносное нутро, чтобы сгинуть в попытке отвоевать тела компаньонов?

Бард решительным жестом перечеркнул в воздухе невидимые
строки:

— Нет,— продолжил он: — поступком стало Слово. Слово, обращенное к тому, чье несовершенство очертаний, свойственное всякому живому созданию, и действия выдавали наличие хоть бы и призрачного разума. Прежде почтенной публике было доведено, что в этих историях не найдется места диалогу со стеной, но, следует признаться, сказанное в тот момент правдиво только наполовину. И чтобы отыскать подход к созданию, все-таки больше походящему на стену, нежели на классического собеседника… — бард кивнул в сторону полупрозрачной фигурки овцы, которая с громким блеянием пронеслась сквозь сценический туман, низвергаясь откуда-то сверху. — Именно так, подход был тем же. Однако в этот раз все оказалось еще сложнее, ведь даже для простейшего возмущения мыслепроцесса созданию требовалось напрячь весь свой равномерно рассеянный по студенистому телесу ум. Избавляя слушателей от физиологических этюдов и прочих подробностей, следует резюмировать, что помощь в осмыслении потребовала совершить еще одно дружеское похлопывание по, кхм... Много более травматичное, в общем, нежели запечатленный сценой воздушный променад с овцой.

С последними словами цвет тумана сменился на менее тревожный. Изнуряющий звук терзаемых инструментов еще не успел окончательно смолкнуть, но уже тонул в новом, торжественном и энергичном, ритме. Ну а бард, казалось, и не планировал сбавлять темп:

— Таковыми были второй рассказ, второй пример и мудрость, которая имеет в качестве основы все три истории. Третья из них, — здесь бард сделал паузу, но лишь для того, чтобы, глубоко вдохнув, продолжить с удвоенной скоростью:

— Третьей вы станете свидетелями после того, как прослушаете короткое сообщение о чрезвычайно одаренной укротительнице всех возможных и всевозможных недугов и проказ, сестре Эльге! Итак…