Блевать таблетками - это жёстко. Довольно крупные, неразжёванные, они при выходе царапали горло, а при судорожных вдохах так и норовили забить трахею. Патовый расклад: задохнуться от застрявших в дыхательных путях поделках неизвестного пилюлькина или словить летальную интоксикацию от этих же самых колёс.

Ладно хоть организм умнее, чем сам хозяин, и помирать просто так решительно отказывается.

Сквозь слёзы ничерта не видно, но руки на автомате отыскивают кран, выкручивают воду, добрасывают трясущееся в спазмах тело до раковины, головой под струю. Жидкость наполняет желудок стремительно, кажется, даже начинка пищевода радостно расступается, пропуская спасительное вещество внутрь.

Новая волна тошноты, тугой ток крови в ушах - настолько сильный, что не слышу ни звука снаружи, только то, что передаётся внутренней акустикой черепа. Это, наверно, хорошо: всё же собственное натужное кряхтение со стороны должно быть ещё более мерзким на слух. Слёзы заливают глаза так, что вокруг вообще ничего не видно, но и в этом плюс есть: созерцать экс-содержимое желудка - вещь малоприятная.

Странно. Меня колбасит не по-детски, блюю безостановочно таблетками в таких количествах, что невольно закрадывается мысль, что внутри у меня генератор этих кругляшей. А разум на всё это смотрит как-то отстранённо, с изрядной долей пофигизма.

Как будто это не я сейчас имею преотличнейшие шансы сдохнуть. Главное - количество таблеток, засевших внутри, снижается, и при рвоте уже не крутит тело словно в мясорубке. Теперь бы не обосраться на радостях. Бес его знает, что за колёса, может, там и одного хватит, чтобы меня упокоить. Печально это будет. Найдут труп, а рожа кривая и с пеной, глаза красные, с полопавшимися капиллярами, ещё и дико выпучены по-любому, пальцы и конечности изогнуты самым нелепым и стрёмным образом, и полные трусы добра в качестве финального презента этому миру.

Сколько меня выворачивало, сколько по времени я насиловал желудок, упиваясь водой и стараясь вымыть таблетки до последней - не знаю. Просто в какой-то момент понял, что сейчас всё - упаду без сил. И действительно - упал. А если точнее, то сполз под раковину, больно клацнув челюстью о её бортик.

Сознание уже начало меркнуть, когда меня озарила своим явлением наблюдательная мысль: какие, к бесу, таблетки, если до появления рвоты я мчался со скоростью в один g в свободном полёте к каменному дну горной речки, и печально держал в руках перетёртый конец страховочного тросса? Вадик, сука, а по-другому нельзя разве было?..

*

Сознание вернулось рывком, словно кто-то открыл холодильник посреди ночи, и в мир пришёл свет.

По ощущениям - валяюсь на холодном кафеле, и вокруг мокро. Значит, никому нет дела до обблёванной тушки, свернувшейся под раковиной.

Сил открыть глаза нет, даже дышится с трудом. Тело измотанно настолько, что влом отползти подальше от характерных запахов рвоты, тины, плесени и криво собранной, вечно подтекающей канализации.

Ладно, я не принципиальный, полежу так какое-то время, один чёрт надо отдышаться и осмыслить произошедшее.

Итак, что нам известно?

Вадик, партнёр по бизнесу, неровно дышащий к моей супруге. Предложение опробовать новомодный в наших глухих провинциях джампинг в ближайших горах. Первым прыгает Вадик, потом Маришка. Я последний и мне везёт как утопленнику. Канат размотался криво, наглухо застряв в переборках моста. Алгоритм действий прост: подтянуться как можно выше, стропорезом срезать основной, на страховке вытянуться наверх.

Я почти дотянулся до ближайшей фермы, как резко пошёл на снижение. Основной уже срезан, а страховка болтается в руках. Зная прошлую профессию Вадика - ни один следак не придерётся, по-любому закроют дело с вердиктом "несчастный случай" и заключением, что страховка не выдержала моего на ней качания по кромке швеллера.

Кашку, оставшуюся от меня, закопают в закрытом гробу, а Вадик будет постепенно подбивать клинья к безутешной по первому времени вдове, при этом наложив руку на нашу с ним фирму.

Не помню, сознание мигнуло до того, как я коснулся тонкой плёнки воды с торчащими из неё острыми массивными камнями, или ровно в момент стыковки? А потом я ощутил себя блюющим массивным конфети из таблеток.

Шутка Мироздания такая, или некто или нечто сподобился снизойти до дохнущего мураша, поймав его на стремнине и забросив на ближайший сухой клочок?

Ладно, будем живы, разберёмся. А сейчас бы собрать себя с пола да отлежаться в каком-нибудь более комфортном месте.

Но сказать легче, чем сделать. Как я ни пытался, поднять себя с пола не удавалось. Приподнимешь голову - привет, вертолёты! Попробуешь опереться на четыре кости - привет вертолёты и некотролируемый штопор. В очередной раз клацнув зубами при контакте с кафельным полом, я в мыслях плюнул на всё и так и остался лежать.

Зрение отчаянно отказывалось фокусироваться, даже если прикрыть один глаз, вторым всё равно ничего, кроме багровой мерцающей мути не видно. И в довесок ко всему - ещё и тупая резь в желудке. Всё-таки запоздал с промыванием и сжёг нахер слизистую?

Слюна тягучей горькой струйкой поддавалась гравитации, а сил, чтобы сомкруть разбитые губы, у меня просто не было, все ушли на борьбу с таблетками за выживание.

На какое-то время я забылся в тряской полудрёме, такая бывает, когда лежишь с температурой посреди ночи и не можешь повернуться, потому что и слабость, и простыни мокрые до ощутимой льдистости, и если сдвинуться в сторону, вляпаешься всем телом в этот лёд, но организм настолько слаб, что не то, что сменить простынь - переползти на сухое место или просто проснуться и привести себя хоть немного в порядок - является задачей невыполнимой в принципе.

*

Проснулся от ощущения тёплой ладошки на моём лбу. От неё волнами исходило ощутимое тепло, оно прокатывалось от головы веером по всему телу, отзываясь в кончиках пальцев рук и ног приятным покалыванием.

Шевелиться не хотелось, хотя в мышцах ощущалась прибывающая сила. Хотелось нежиться под этой тёплой ладошкой, просто лежать и ничего не делать.

- Тебе рано вставать, лежи, - не голос, но шелест - прямо внутри головы, как будто той же нежной ладонью погладили эфемерную оболочку того, что и есть я - нематериальное, неощутимое, но существующее.

А следом пришла память.

Не моя, но того, кто жил в этом теле до меня. Обрывочный, скомканный поток, разбитый на осколки и смешанный в неупорядоченном калейдоскопе.

Точнее - той.

Вот как, оказывается, бывает: летишь вниз мужиком - очухиваешься девчонкой-подростком.

Неприятно? Возможно. Если выживу - будет с чем сравнить.

Ну а пока из памяти удалось вычленить несколько моментов. Первый - лечит меня Момо, немая от рождения девочка, соседка по комнате: до наступления возраста полового созревания все живут в общих казармах, потом расселяются по двое в крохотные комнатушки кривобокого, но прочного барака. На самом деле Момо - это не имя, а набор звуков, которые способно членораздельно выдать язык и горло девушки.

- "Спасибо, Момо" - думаю я, и знаю, что она меня слышит.

Момо - эспер класса Клау - потенциальный, значит, с зачаточными способностями, не способными принести пользы обществу. Хуже только класс Хулт - недопотенциальный: способности спонтанны, слабы, редки. Практически обычные члены социума. И я-новый принадлежу именно к Хулту.

Но это всё фигня.

Сегодня ночью или завтра утром меня будут убивать.

Правила таковы: в этом заповеднике героев все живут, как хотят, надзора практически нет, всё основано на самоорганизации, воспитателей, кроме эсперов старшей группы, нет, преподаватели наук и дисциплин приходят, зачитывают лекции, раздают и собирают задания и уходят, на детей им плевать. Банка с пауками, так сказать, масштаб много к одному.

Всё, что творится в стенах - в них и остаётся.

Да, любой выпускник имеет право по факту выпуска подать прошение на восстановление справедливости, и для интерната это выльется в крупные проблемы. Одна беда - те, кто мог бы подать такое прошение, как правило, остаются на территории заведения навсегда. В безмолвной, неподвижной форме.

Тут есть свой крематорий и подземный многоярусный склеп. И иногда обитатели используют печь в своих интересах.

Вчера закончился последний экзамен, завтра начинается выпуск и распределение учеников: те, кто поумнее да поспособнее, отправятся в специализированные универсиарии, академии и иные вузы, те, кто потупее да послабее - в училища и профессиональные школы, остальным - сертификат на жильё в руки, копеечные подъёмные туда же - и вперёд, на вольные хлеба, вертитесь как хотите.

Мою предшественницу не любили. По многим причинам. Девочка была упрямой, и, приняв как данность нижайший уровень своих способностей как эспера, вгрызлась во весь доступный объём гранита науки, намереваясь на воле подтянуть недостаток знаний и поступить в любой хороший вуз. Списывать не позволяла, задания за других не решала, тискать себя только-только обзавёдшимся первым пушком над губами спермотоксикозникам не давала, хотя и понимала, что, являясь далеко не самой писаной красавицей интерната, за счёт мужского внимания могла бы заметно смягчить своё положение в обществе.

И отличные итоговые результаты за экзамены, немногим недотягивающие по сумме баллов до местной элиты, сорвали планку и без того не самым добрым и пушистым одногодкам.

Наказать того, кто не в стае, кто в их глазах видится заучкой и зазнайкой - дело, оказывается, общее и для моей Земли, и для этого мира. Доминируй, влавствуй, унижай. Ага, знаем, сталкивались.

В общем, решили проучить девчонку. Подловили в душевой, долго били, а когда сорвали полотенце, составлявшее на тот момент всю одежду, и вовсе озверели.

Девочку насиловали долго, не по разу, и если парни просто стремились расстаться с девственностью и покататься на беспомощной жертве, то женский контингент оттягивался по полной. От разнообразия того, что они запихивали или пытались засунуть в полубессознательное тело, волосы по всему телу вставали дыбом. Вантуз и швабра - пожалуй, самые гуманные предметы, которые посетили моё новое тело.

А потом откуда-то появилась Момо.

Маленькая, хрупкая тихоня. Она просто встала надо мной, и... И шакалы ретировались, творя охранные знаки.

Момо предпочитали обходить стороной: порой её взгляд становился настолько жутким, что у любого увидевшего случался непроизвольный выброс мочи и каловых масс. Девочка в жизни никого не разу не то, что не ударила - даже не толкнула, но - её боялись. До жути, до вполне натуральной, не образной, усрачки и икоты.

Жертва потеряла сознание. То ли от того, что тоже посмотрела в глаза Момо, то ли оттого, что просто кончились силы.

Очнулась поздним утром, голая, обмотанная бинтами, в своей постели. Всё тело болело, попа и вагина, подвергшиеся наисильнейшим истязаниям, горели огнём.

И стойкая, упрямая девочка сломалась.

Ей хотелось умереть, потому что знала - убьют. Жестоко, беспощадно. И повезёт, если просто заживо сожгут за толстыми дверцами печи крематория. Но на это не стоит рассчитывать: если малолетние звери сорвались, пощады не будет.

И девочка решила устраниться самостоятельно.

Как правильно резать вены, она не имела ни малейшего понятия, перехватить себе горло тоже рука не поднималась. Зато память подсказала, что кладовку с сибертином, веществом для стабилизации и раскачки способностей эспера, никто не охраняет и не закрывает. Трёх таблеток хватает, чтобы поймать передоз и обниматься с унитазом всю неделю, не имея ни сил, ни возможности поесть или попить.

Содержимое нескольких пузырьков перекочевало в карманы платья, а самоубийца отправилась в дальние душевые - даже после уроков на свежем воздухе там никто и никогда не появлялся - вполне хватало и основных помывочных.

Как она передвигалась, остаётся загадкой. Распухшие, изодранные органы таза, непрерывно сочащиеся кровью, к активному движению не располагают.

А дальше, как понимаю, девчонка слопала всё, что успела украсть, и завалилась помирать.

Знаю, что сердце её несколько раз останавливалось, но стимулирующие компоненты убойной дозы колёс запускали его снова и снова, даже когда душа покинула тело.

А потом, видимо, заселился я и прочистил желудок.

Глядя в высокий тёмный потолок, я понял - если не подготовлюсь и не нанесу превентивный удар, то не только меня завалят - Момо, тихая зеленоглазка, тоже попадёт под раздачу.

Из-за того, что не такая, как все. Из-за того, что немая. Из-за того, что умеет заставить просраться одним только взглядом. Из-за того, что она свидетель.

*

План был прост: на складе мебели открутил для себя пару металлических ножек по руке, одной вооружил Момо - ей, в принципе, не особо и нужно, но для уверенности пусть будет. По себе знаю, как меняется ощущение и самооценка, когда в руках есть штуковина, которой можешь огреть безоружного противника.

Одну ножку от табурета с матом и грехом пополам удалось деформировать, сделав из кругляка сечением в пару сантиметров что-то вроде кривой, угловатой толстенькой полоски металла.

Зеленоглазка вполне отдавала себе отчёт, что живой покинуть стены заповедника ей тоже вряд ли удастся, так что ни страха, ни жалости не испытывала.

Что касается тактики - тут всё просто и безыскусно: ловить по одному и наказывать. Жёстко, сильно, чтобы если и выживут - не скоро ещё смогли отомстить.

Восемь человек. Пять парней и три девушки.

Их жизни закончились в эту ночь.

Момо просто парализовала взглядом, и, пока жертва беспомощно крутила глазами и активно мочилась под себя, попутно стараясь сжать упрямо раскрывающийся сфинктер, я заходил сзади и бил по затылку.

Откуда в теле, ранее с трудом таскающем деревянное ведро с водой на уборке, взялись силы, ума не приложу, но ни недавнее отравление, ни чуть более раннее изнасилование с использованием подручных предметов, о себе знать не давали, только саднило тупым жжением всё, что находится ниже пупка, да тихо ныли синяки по всему телу.

Ни то, ни другое не мешало вкладывать ярость в каждый удар.

Череп первого лопнул совсем неожиданно. Вроде и замах не сильный был, и целью - только оглушить, чтобы потом уже отбить всё, что можно и нельзя - но кость хрупнула, и лицо мне забрызгало ошмётками мозгов и кровью.

Чувствовал ли я сожаление, убивая? Нет, не чувствовал. Или в книгах и фильмах врали, что первое убийство даётся тяжело, с истерикой и рвотой, или же я настолько отморозок, что, внезапно, никаких чувств не испытываю, лишая жизни очередного насильника. Ну или, как вариант, я сейчас в состоянии, близком к адреналиновой накачке, и когда угар схлынет, меня накроет по полной.

Но это всё потом.

А сейчас - зеленоглазка входит в комнату, смотрит удавом на жертву, и тот покорно следует за ней, оставляя за собой крайне неприятное амбре. Удар в затылок, висок - телу без разницы. Изрядно погнувшийся металл с лёгкостью сминает кости, выплёскивая мозги наружу. Удары по телу не менее фатальны: четвёртый как-то смог сбросить контроль Момо и прикрыться руками... Снаряд, не заметив преграды, вмял их в лобовую кость, а контрольный по рёбрам превратил половину грудной клетки в кашу.

Жалел ли я девок? Ни капли. Я отлично запомнил зверинное безумие в их глазах, когда они глумились над девушкой, и прощения таким не было и быть не могло.

*

От следов крови и прочего ливера в коридорах я избавился довольно быстро. Момо в это время изучала инструкцию по использованию кремационной печи, которую чуть позже мы и запустили на полную мощность.

Огромная печь, похожая на печи металлургов, располагалась в подвальном помещении, оснащённом толстыми колоннами, и имела два режима: "стандарное захоронение" и "чума".

Если в первом режиме тело сгорало за три-пять часов, периодически перемалываемое в жерновах, а прах фасовался вручную по урнам, то во втором режиме всё, что требовалось - загрузить полость по-максимуму и, закрыв створки, опустить рычаг.

Печь древняя, лет триста уже стоит, и во времена, когда её строили, чума и иные массовые заразные заболевания были не редкостью. А потому всё было рассчитано и выстроено таким образом, что хватит лишь одного более-менее умеющего читать человека, чтобы запустить конвеер и загасить источник распространения заразы. В горючую смесь из консервации подавались особые присадки, обеспечивающие ровный сильный жар, в результате чего с полной загрузкой печи на всё про всё уходило менее часа. Прах механизмы сами упаковывали в специальные толстые ударо- и ржавостойкие урны, и по отдельной линии доставляли в особо защищённую секцию склепов.

Сигнализация, ранее призванная оповещать глав города и соотвествующих сил о ЧП, за ненадобностью давно была отключена, так что беспокоиться о внезапной проверке не стоит.

Да и правила таковы: статус гражданина выпускник интерната получает только после того, как выйдет за его ворота. До этого он - никто, бесправный, не имеющий даже собственного имени. Никому нет дела до того, что творится внутри.

Хоть это нам на руку.

Как-то враз обессилев, я прислонился к ближайшей колонне и сполз на холодный пол. Створки задраивались наглухо, и никаких отсветов бушующего внутри пламени в полутёмном помещении не отражалось. Только мерно и низко гудели электромеха, загоняя свежий воздух в воздуховоды печи.

Однако, здравствуйте.

Я посмотрел на свои руки. Ногти сорваны, изломаны, кожа вся в царапинах, гематомах и кровоподтёках. А ладошка-то узкая, длинная, и пальцы, не смотря на грязь и общую опухлость, тонкие и гибкие, как у прирождённого пианиста.

И вот этими нежными ручками я самолично ушатал восьмерых. Два из них были особо габаритны, а одна из девок - чудовищно толста и сильна. Именно она старательно изощрялась, когда прежнюю обитательницу моего тела подвергали пыткам и насиловали. Меня передёрнуло от воспоминания о её огромных ручищах и о том, куда она их запихивала, заливисто смеясь.

Откуда только силы-то взялись?

Насколько подсказывает память погибшей, подобных скачков физической формы у неё прежде никогда не было.

Значит, или это моё пребывание в теле сказывается, или таблетки дали какую-то побочку.

Момо, стоявшая перед самыми створками и неотрывно смотревшая на массивные кремальеры, облегчённо вздохнув, развернулась и, подойдя ко мне, села. Сидит ровно, как будто лом проглотила, - спина прямая, напряжённая. Только дрожит мелко-мелко - не смотря на работающую на полную мощность печь, в зале всё равно очень прохладно.

Осторожно дотянувшись до девушки, притянул её к себе, обнял сзади, стараясь согреть её хоть немного.

- Прости, Момо, кажется, это была не лучшая идея, - прошептал я, ощутив, что теперь и платье девушки стало намокать. Всё же мои бинты и платье основательно пропитались рвотой, водой и биологическими жидкостями ныне убиенных.

Но вместо того, чтобы отстраниться, она только плотнее прижалась ко мне.

- Ничего страшного. Сейчас согреюсь.

Странно, но память относительно телепатических возможностей Момо была пуста.

- Почему я слышу тебя?

Худенькие плечики под простой тканью коротко дёрнулись вверх - межмировой жест незнания, по-видимому.

- Кани была хорошей. Кани заботилась обо мне. - Момо поёрзала, устраиваясь поудобнее. - Кани больше нет, есть ты. Ты другой.

- Другая?

- Другой. Я чувствую это. Кани - она. Ты - он. Это чувствуется.

- Ты права, - ну а что делать-то? Раз раскрыли, то лучше идти ва-банк, чем лепить невнятные отмазки. - Она ушла, её сломали. Где-то там я тоже умирал, но очнулся здесь. Думаю, назад пути нет, а жить как-то очень уж хочется.

Странно. Язык плавный, мягкий, с абсолютно незнакомой структурой, но и воспринимается как родной, и произношение проблем не вызывает.

- Ты не говори никому, что Кани ушла, хорошо?

- Не скажу. Иначе тебя заберут и меня никто больше не услышит, - волна отчаяния и горечи, настолько сильная, что невольно вздрогнул всем телом.

Через какое-то время нагнетение воздуха в печь прекратилось и включилась другая автоматика. Пепел сейчас, вероятно, заливается мощным обеззараживающим составом, разливается по урнам, чтобы отбыть на вечное хранение в каратнинные зоны склепа.

- Пойдём, Момо.

Девушка кивает, молча поднимается и помогает мне встать.

- Верно. Скоро рассвет. Нужно помыться и переодеться.