Конан, по прозвищу Глиномес, шмыгнул носом и тут же пожалел об этом. В носу хлюпнуло, и горячая, соленая юшка потекла по верхней губе, смешиваясь с рыжей щетиной усов. Болело немилосердно, чтоб побрали обидчиков Звери!

— Греби, тупая ты сволочь! — рявкнул кто-то слева, и тяжелое древко весла ощутимо ткнуло Конана под ребра. — Или я тебе сейчас не только нос, но и хребет сломаю.

Конан не обиделся. Обижаться на Демидрола было все равно, что обижаться на шторм или на то, что дерьмо пахнет дерьмом. Такова уж природа вещей. К тому же, Конан знал, что заслужил. Он опять засмотрелся на чаек, сбился с ритма и спутал весла всему левому борту. Руки у него росли, как говорили в деревне, прямиком из того места, которым нормальные люди сидят на скамье, а не держат оружие.

Зато голова... Голова у Конана работала иначе.

Сойдемся на том, что она вообще работала.

Он вытер кровь рукавом, размазывая ее по щеке, и навалился на весло, стараясь попасть в такт с остальными.

Раз — иии... Два — иии... Драккар «Морской Змей» резал волну, уходя все дальше от острова, кишащего паразитами и от Него.

Того, кого они теперь звали Вестником…

Мысли Конана, вопреки боли и монотонному скрипу уключин, крутились именно вокруг этой фигуры. Это было... это было величественно. Страшно до дрожи в коленях, до мокрых штанов (чего уж там скрывать, у половины команды подштанники сушить надо), но величественно.

Человек, оседлавший саму Тень. Человек, прошедший сквозь огонь. Человек, который одним движением руки лишил Стига ноги, а другим — сшил плоть обратно, да так ловко, словно баба штопает носок.

Конан скосил глаза. Стиг лежал на корме, укрытый шкурами. Он был бледен, но дышал. Живой. Без ноги, но живой! А рядом сидел Буян, довольно вращая плечом, которое болело у него уже давеча. А молодой Ивар, которому Вестник выдрал зуб, теперь то и дело ощупывал языком пустую лунку и скалился, как счастливый идиот.

«Об этом надо рассказать», — подумалось Конану.

Да не просто рассказать, как обычно бубнят пьяные воины в таверне: «Ну, были мы там, видели дракона, обосрались, уплыли». Нет!!! Этого мало.

Такой истории нужна форма, нужен ритм… Нужна рифма, чтобы она впечаталась в память ВСЕХ викингов! Не достоин ли Вестник памяти, хотите сказать!? Чтобы, когда он вернется домой, его маленькая сестренка Хельга, которая вечно просит сказок перед сном, открыла рот от удивления. Чтобы суровые мужики в Кьяденсе, которые обычно дают Конану только подзатыльники, налили ему полную кружку эля и слушали, затаив дыхание. Точно!

Чтобы хоть раз в жизни почувствовать себя не Глиномесом, а Скальдом.

Скрип. Всплеск. Скрип. Всплеск.

Ритм веслами был задан.

— Эээээээй, хей-хе-хе-хейййййй... — протянул Конан себе под нос, пробуя голос.

— Заткнись, убогий! — тут же отозвался сосед. — Голова и так трещит, еще ты тут воешь, как побитая собака.

Но Конан не обратил внимания — уже поймал волну. Слова, которые крутились в голове вихрем, вдруг начали выстраиваться в стройные ряды, цепляясь друг за друга.

В его уме, который был уж куда острее, чем думали окружающие, уже звучал тяжелый бой барабана.

Он начал тихо, почти шепотом, попадая в такт гребле.

— Эй, слушай, дружина... Налей-ка полней...

Сосед справа, здоровяк Тормунд, покосился на него, но промолчал. Конан ударил веслом по воде чуть сильнее.

— Я вам расскажу про безумство тех дней... Мы шли на привал, где смерть и зола... Где жадная Хель свои сети сплела!

Голос Конана окреп — это уже не болтовня, о нет. Имя этому действу — Виса. Песнь. А викинги любят песни, особенно песни про себя, где выглядят героями, даже если просто стояли и смотрели.

Кто-то на корме начал отбивать ритм ногой по доскам палубы. Ту-дум. Ту-дум.

— Мы думали — битва! Мы думали — кровь! — проревел Конан, уже не стесняясь разбитого носа. Кровь на губах только добавляла вкуса словам. — Топоры наточили, нахмурили бровь. Но вышел к нам парень... ни щит, ни броня! Стоит он спокойно, как дух у огня!

Харальд, стоявший у рулевого весла, обернулся. Хотел было прикрикнуть на расшумевшегося гребца, но... ритм. А ритм был хорош. Гребцы начали попадать в такт песне, и драккар пошел ровнее. Капитан хмыкнул в бороду и промолчал.

А Конан уже вошел в раж, видя, как загораются глаза товарищей, как они кивают. Да… это было про них!

— А за плечом его — Смерть и Гроза! — подхватил бас Хальварда. — Черная Тень, что слепит нам глаза!

Остальные подхватили, словно только и ждали этого момента, чтобы выплеснуть накопившееся напряжение.

— Зубы — ножи! А в глотке — пожар! Но зверь этот принял его, как дар!

Драккар превратился в один огромный музыкальный инструмент, а глотки двух десятков суровых мужиков — лучшим хором, который слышало это море.

— Смотрите, олухи! Видан ли свет? — он позволил себе дерзость, назвав их олухами, но сейчас это сошло ему с рук. — Дракон ему служит! Спасенья нам нет! Взглянул он лишь раз — трое пали в песок!

— Молния? Взгляд? Кто понять тогда мог?! — отозвался хор.

— Сквозь пламя прошел, где Эфмер догорал, и волос ни один у него не упал!

Они вспоминали огонь. Вспоминали запах горелого мяса своих же братьев по оружию, но теперь, облеченный в рифму, этот страх становился чем-то далеким. Становился Легендой.

Конан перевел дыхание и перешел к самому главному.

— Старый Стиг крикнул, секиру подняв... — он кивнул в сторону кормы.

Раненый Стиг, услышав свое имя, приоткрыл глаза. — Но Один решил: «Ты, старик, был неправ!» Плевок фиолетовый — нету ноги! Теперь ты, Быстроход, хоть ползком беги!

Кто-то хохотнул. Жестоко? Да. Но это жизнь викинга. Смех над увечьем — лучший способ отогнать мысли о собственной смерти.

И снова припев, мощный, раскатистый, летящий над волнами, заглушающий крики чаек:

— Но тут, побратимы, случился излом! Вестник не добил его светлым клинком! Он нож свой достал не кишки пускать, а плоть, словно нитками, начал сшивать!

Это было чудо, и они пели о чуде! О том, что Вестник — далеко не убийца.

— Он рубит и лечит! Карает и ждёт! — Конан почти кричал, перекрикивая ветер. — Сначала калечит, потом же спасёт!

Молодой Ивар, ухватившись за борт, широко улыбнулся щербатым ртом и поднял кулак: — Зуб вырвал другому — тот стал ему брат!

А Буян, сидевший на соседней скамье, хлопнул себя по здоровому плечу: — Буяну же вправил плечевой, говорит, скат!

— Кто он такой? Я не знаю, друзья! — честно пропел Глиномес, вкладывая в слова всю свою растерянность. — Верить ему? Иль поверить нельзя? Он странен и страшен. И ликом — чужак. Но Тень его носит в своих в лапах... вот так!

Финал... Что же на финал? Он должен быть мощным, живым! Чтобы весла ударили так, что вода вскипит.

— Так выпьем же меда за странный союз! — проревел Харальд с кормы, поднимая воображаемый рог.

Вся команда, как один, выдохнула:

— За Вестника Волю! За крепость их уз!

— Коль встретишь его — топор опусти. Иначе с ногой не сумеешь уйти!

— ХЕЙ!

Драккар рванул вперед, подгоняемый песней и попутным ветром, который, наконец-то, наполнил парус.

Конан откинулся назад, тяжело дыша. Нос болел адски, руки ныли, но на душе было легко.

— Ну ты даешь, Глиномес, — буркнул Хальвард. — Складная байка. Сойдет.

— Сойдет, — согласился Конан, прикрывая глаза. — Хельге понравится.