“Хороший денёк”, — подумал Антон и тут же поперхнулся. Вода с сиропом потекла по подбородку за ворот рубашки. В последний раз, когда он подумал эту самую мысль, дела основательно пошли вразнос, и мозг, похоже, накрепко это запомнил. Умная скотинка. Когда не надо.

Чертыхнувшись, он выплеснул остатки воды под цветы в вазоне и вернул стакан в автомат: пить расхотелось. Часы на столбе показывали без четверти час, а это означало, что у дяди Бори скоро начнётся законный перерыв на обед. Вытерев липкие ладони о штаны, Антон стал подниматься по широкой, как проспект, гранитной лестнице, перешагивая через ступени. Наверху лестница упиралась в массивные даже на вид двери главного здания Министерства. Шпиль высотки царапал звездой выгоревшее небо. Редкие пушистые облака, застывшие в вышине, напоминали разбросанные по сукну комки сладкой ваты, а солнце отражалось в десятках окон. По случаю жары многие были распахнуты.

Вокруг, как всегда, бурлила жизнь — не хуже, чем в каком-нибудь студгородке в разгар сессии. Там и тут рыскали конторские служащие с удавками галстуков на тощих шеях. Курили, разбившись на группы, мужчины в летах, блестящих гуталином туфлях и при непременных пузиках, выпирающих из-под пиджаков. Летели по воздуху ситцевые юбки младших министерских сотрудниц... Антон споткнулся и решил быть внимательнее. Хотя Стас был, как обычно, прав: сейчас бы купить хрустящую свежую булку, впиться в горбушку зубами, взять за руку улыбчивую девчонку (непременно стеснительную длинноногую брюнетку с модным каре) — и на Патрики, кормить жирных уток. А не это вот всё. Но ничего не поделаешь, сказано на ковёр, значит, на ковёр.

С трудом оттянув дверь за полированную медную ручку, он пропустил вперёд Софью Марковну из кадрового отдела и очутился в просторной прохладе колонного зала с люстрами в хрустальных висюльках и всем прочим, что полагалось каждый день созерцать самым ценным сотрудникам самого важного в стране министерства.

Не такие ценные обретались в менее помпезных корпусах здесь же, на усаженной ёлками территории, а также в сотнях отделений, лабораторий, хранилищ, станций и институтов, разбросанных по всему Союзу. А то и вовсе в каптёрках да бытовках, как он сам. Вся система управлялась отсюда. Точные и безошибочные команды мудрого руководства исходили из высоких кабинетов, распространялись по нервной системе организации, обеспечивая мирный и без кошмаров сон советских граждан. Люди, как говаривал генерал-майор Потапов, явно повторяя за политруком, не должны слышать, как стонут натянутые до предела тросы, что удерживают мир на краю катастрофы. Пользы им от этого знания никакой, а проблем не оберёшься.

На проходной, между тем, скопилась небольшая очередь. Софья Марковна уже начала ругаться с деловитым усатым мужичком в форме охранника.

— Павел, ну сколько это ещё будет продолжаться? — вопрошала она. — Что за цирк опять?

— Никакого цирка не знаю, сплошные инструкции, — невозмутимо ответил вахтёр. Он чуть не по пояс зарылся в сумочку девушки, переминавшейся перед турникетом.

— Да это Зинка с двенадцатого, из отдела командировок, а то ты не узнал. Ещё под юбку к ней залезь, хрыч старый! Пропускай, не задерживай людей, мне работать надо.

— У вас своя работа, у нас своя, — сказал мужчина. Он отправил сумочку в сканер и теперь подслеповато щурился на предъявленный ему пропуск.

— Да мне не жалко, пускай проверяет, — миролюбиво обратилась к Софье Марковне “Зинка с двенадцатого”. В присутствии дородной кадровички неуютно становилось многим.

Турникет провернулся, и девушка шустро проскользнула под рамой детектора. Посмотрела в камеру, затем сняла с крючка и прижала ко лбу полуобруч с электродами, провода от которого уходили в ящик размером с небольшой несгораемый шкаф. Тот же детектор Гинзбурга, только стационарный, с гораздо более широким диапазоном и парой дополнительных функций. Хорошая вещь, надёжная, но на задание такой, конечно, не попрёшь.

Немного подумав, машина одобрительно пискнула. Зина забрала сумочку, помахала им рукой и ушла по направлению к лифтам. Вахтёр же взялся за Софью Марковну и начал процедуру с начала, стоически выдерживая напор женщины. Казалось, его душевное равновесие невозможно было поколебать. Наконец, подошла очередь Антона.

— Здравствуйте, Палсаныч! Опять вам досталось? — Антон без напоминаний вставил в прорезь перфорированный пропуск, снял часы и посмотрел, как они отправились на поддон для сканирования.

Охранник задвинул поддон в сканер. Тот загудел, как улей на пасеке, если его пнуть. Антон дёрнул углом рта: он с детства не любил этот звук. Раздался треск фотовспышек, сверкнувших сквозь щели ящика, и поддон выехал обратно. Часы лежали на нём, как ни в чём ни бывало.

— Привет, Антон. Да ну, — вахтёр махнул рукой в сторону удаляющейся кормы начкадров, — это ж разве досталось. Тут недавно вояки с пятого полигона приезжали. Ва-ажные такие, ух, шуму навели! Ничего, проверил всех, как миленьких. Ты меня знаешь, комар не проскочит.

Антон миновал рамку (уши, как всегда, слегка заложило) и закрепил на голове контактный обруч. Детектор вновь загудел, и продолжалось это гораздо дольше, чем у прошедших перед ним. Наконец, раздался тревожный двойной зуммер. Павел Александрович неодобрительно покачал головой, глядя на экран.

— Многовато, парень. Как всегда, многовато. Где ты только лазаешь, чтоб такую дозу набрать. У иного ликвидатора поменьше будет.

Антон картинно развёл руками.

— Мы люди подневольные, куда пошлют, туда и лезем.

— Не берегут они нашу молодёжь, ох не берегут. Ещё немного, и будешь сны наяву смотреть.

Добрый дядька казался по-настоящему огорчённым, и Антон даже слегка растрогался.

— Да вы не переживайте, Палсаныч, мне вот две недели на восстановление дали. Никуда не полезу, честное пионерское. Исключительно в библиотеку и в кино. И в парк на танцы ещё.

— Дело молодое…

Распрощавшись, Антон отправился в дальний угол зала, где, как он знал, находился служебный лифт. Так было быстрее, да и с другими знакомыми встречаться сегодня не хотелось.

Он прошёл мимо гранитной колонны, на которой висел казавшийся неуместным здесь чёрно-оранжевый короб якоря реальности. На его дверце красовалась надпись “ЯКОРЬ М-5” и эмблема Министерства: щит, колосья, сложенные в оберегающем жесте ладони. Под ладонями — человеческая голова с плавающим внутри мозгом. Короб был частью системы защиты здания, похожие угловатые ящики гроздьями висели по всем внешним стенам, обеспечивая периметр. Чёрные кабели толщиной в руку, идущие от них, змеились по плитам пола, и по пути к лифту он перешагнул через несколько. Безопасность тут действительно выстроили будь здоров.

То, что можно было принять за декоративный потолок зала, на деле было блестящими лампами и объективами, покрывавшими каждую пядь пространства. Сам воздух в Министерстве, казалось, был наэлектризован и немного гудел, постоянно просматриваемый и просвечиваемый с сотни направлений. На крыше, куда дядя Боря водил Антона по своему пропуску, стояла такая аппаратура, что можно было прямо в руках яичницу жарить. Что творилось в подвале на нижних уровнях не знал, кажется, даже дядя, но было известно, что на комплекс работала целая выделенная ТЭЦ.

В общем, место считалось безопасным. Любая воображаемая дрянь, всякое порождение феномена изжарилось бы ещё на подлёте. Жаль, что таким куполом нельзя накрыть весь город. Впрочем, на такой случай и нужны были они — дежурные команды экстренного реагирования, те же пожарники и спасатели, но со своей спецификой.

Маленький служебный лифт выбивался из общего стиля, он походил на любой другой лифт в панельной многоэтажке, разве что был почище. Антон воткнул в прорезь карточку пропуска и утопил нужную кнопку. Когда двери открылись на двадцать четвёртом этаже, он выглянул из неприметной ниши, в которой прятался лифт, и осмотрелся. Покрытый ковровой дорожкой коридор был безлюден, только из-за выходивших в него закрытых дверей раздавался ожесточённый треск клавиш. Антон отправился в северное крыло, где находился генеральский кабинет.

Идти предстояло довольно далеко. Немногие встреченные сотрудники смотрели сквозь Антона, хотя парочка всё же кивнула головой, проходя мимо. Кто-то на кого-то орал по телефону за стенкой, поскрипывал пожилой паркет под ногами, в остальном же этаж управленцев был самым спокойным местом во всём здании. Тихое царство номенклатуры. В коридоре была устроена музейная экспозиция, но Антон давно выучил содержимое всех витрин, даже текст на табличках запомнил наизусть ещё пацаном. Дядя Боря нередко брал его с собой на работу, и случалось подолгу ждать, когда товарищ генерал-майор (хотя нет, тогда еще только полковник) освободится, чтобы вместе пойти в буфет есть мороженое.

От нечего делать Антон глазел по сторонам. Слева в застеклённом ящике стоял подсвеченный манекен в грязно-зелёной резиновой хламиде, страшно неудобной даже на вид. Одна из первых моделей защитного костюма, созданная, когда толком непонятно было, от чего она должна защищать. Перестраховались и сделали "от всего". Кособокая фигура безвольно свесила по-орангутаньи длинные руки в перчатках и низко склонила массивный шлем, как у аквалангистов Жюля Верна. Раньше манекен казался ему жутким. Да чего там, и сейчас тоже казался.

Дальше на стене висел ряд чёрно-белых фотокарточек. На первой что-то обсуждают мрачные люди в этих самых костюмах, но уже без шлемов, на фоне стоит бронетехника (тогда на неё ещё полагались) и переоборудованная пожарная машина. На следующей — колонна автобусов, длинная, до самого горизонта. Ближайшую к КПП машину проверяют люди в белых хламидах и марлевых повязках. На фотографа ноль внимания, запавшие глаза над повязками как неживые: в те дни эвакуировали кого только могли, люди неделями оставались на ногах, иногда теряя сознание от усталости.

А вот следующее фото Антону нравилось. Красавец-пёс с объективом, закреплённым на специальной шапочке, вывалил язык и откровенно улыбался в камеру. Керштейн не действует на животных, так что поначалу их использовали вместо детекторов и для разведки. Антон повернул за угол, экспозиция продолжалась и там. Взгляд, скользнув по содержимому витрин, невольно остановился на одной из фотографий. На ней запечатлели с самолёта первые этапы строительства Стены: котлован посреди голой степи, который только начали заливать бетоном. Фото казалось совершенно невзрачным, пока не поймёшь, что россыпь крохотных точек возле ямы — четырёхсоттонные БЕЛАЗы.

В этом коридоре у Антона всякий раз портилось настроение, пусть он и понимал, зачем это необходимо: нужно помнить. Столько людей погибло ни за что, и в Семитополе, и потом. Ещё больше пропало без вести, и никто не знает, что с ними стало. А может, знают, потому и не говорят. Ходили упорные слухи, будто пропавшие до сих пор где-то там, бродят по городским улицам, обитают в своих домах. Ведут подобие прошлой жизни, запертые в вечном цикле уродливо повреждённой реальности, без шанса когда-нибудь понять, что с ними происходит.

Антон искренне надеялся, что это обычная болтовня. Сложно представить судьбу хуже этой. Однако недаром ликвидаторам в какой-то момент начали выдавать табельные макаровы. Не чтобы от феномена отстреливаться, само собой. Каждому под роспись отпускали строго один патрон.

При виде Антона, возникшего в дверях приёмной, Аллочка, повелительница селектора и королева генеральского расписания, сразу разулыбалась.

— Приветик! Что это с тобой такое? — она стала внимательно изучать посетителя от растрёпанных русых волос до рабочих ботинок со сбитыми носами, отложив ради такого случая пилку для ногтей. Антон в который раз подумал, что с ногтями такой длины лучше справился бы рубанок.

— И тебе привет, — на всякий случай он тоже себя оглядел, — а что со мной?

— Так ты почти вовремя сегодня, вот и подумала, может, случилось чего, — хихикнула Алла.

Антон горестно воздел руки к лепнине на потолке.

— Что за времена настали, куда ни плюнь, в остряка попадёшь. У себя? — он мотнул головой в сторону дверей кабинета.

Те, хоть и были на вид деревянными, основательностью и весом походили на гермошлюз. Всегда было интересно, как воздушная Аллочка с этими её ногтями ухитряется целый день бегать туда-сюда, да ещё и с подносом.

— У себя, а как же. Ждёт, велел сразу проходить.

Антон изобразил церемонный поклон, прошёлся по приёмной и взялся за ручку шлюза.

— Только он не один, с ним этот, — Алла картинно задвигала бровями.

— По-онял… Спасибо за предупреждение.

Сразу за дверью начинался отделённый от кабинета занавесью короткий предбанник, где висели в чехлах несколько мундиров на разные случаи жизни, а в корзине на полу торчал зонтик. На разлапистой вешалке болтались две фуражки вместо одной. Пахло кофе и табаком, сквозь клубы которого из-за портьеры косо падали лучи солнца. Оттуда же доносились звуки негромкого разговора.

— …объектов за три месяца — это уже никакие не шутки, Борис, — настаивал хрипловатый, какой-то плоский голос. Так негромко говорят люди, привыкшие, что их внимательно слушают. — Комитет относится к этому очень, очень серьёзно. Вчера они добрались до твоей установки, полтора года работы пошли насмарку, утрачены ценные кадры, но это ещё ладно бы, а завтра чего ждать? Вломятся в Питомник? Совершат атаку на ЦОД?

Антон проявил деликатность, походя пнув вешалку, и разговор прервался. Он вышел из-за портьеры и поздоровался.

— Здравия желаю, Аркадий Игоревич, Борис Игнатьевич. Принёс вот рапорт по вчерашнему инциденту. Не помешал? Могу попозже зайти.

— А, здравствуй, Антон. Ничего, заходи, разговор есть. Что ты опять натворил?

Неприметный как моль старик с битумно-вязким взглядом полуприкрытых веками глаз, в кителе без отличительных знаков, с одним лишь маленьким значком на лацкане, протянул руку с сигаретой и стряхнул столбик пепла в кофейную чашку. Чашка, откуда уже торчало несколько окурков, стояла на краю стола таких размеров, что на него запросто можно было посадить легкомоторный самолёт. Над зелёным сукном в равновесной смеси дыма и воздуха плыли пылинки. Кроме жуткого старика и дяди Бори в кабинете никого не было.

— Отличился, как обычно, — буркнул дядя Боря. — Чуть всю Москву без телевидения не оставил. Пороть бы его, да некому. Был бы Федя жив…

— Да брось, кто, Фёдор? Пороть? Вот уж не поверю. К тому же, случай тут тяжёлый, даже мы с тобой не справились, как видишь, а теперь уже поздно. Горбатого могила исправит.

Аркадий Игоревич, во времена обучения Антона в кадетском корпусе известный, среди прочего, как великий и ужасный шеф этого учреждения, посмотрел на бывшего воспитанника, который изо всех старался притвориться предметом мебели.

— Позволь, угадаю. Полез на рожон?

— Ну…

— Гну, — перебил подопечного дядя Боря. — Отвечай по форме.

— Так точно, полез, тащ генерал-полковник.

— Повыделываться захотелось? — рассеянный взгляд старшего по званию по прежнему не выражал никаких эмоций.

— Никак нет, тащ генерал-полковник, предпринял попытку эвакуации гражданского лица с территории инцидента. Вот, тут всё есть.

Антон задрал рубашку на спине, достал из-за брючного ремня чуть влажный от пота, малость помявшийся рапорт и положил на сукно перед шефом. Тот брезгливо отодвинул его пальцем. Потом вздохнул, выудил из стоявшего возле кресла дипломата куда более презентабелтную гпапку серого картона и бросил её через стол. Антон, впрочем, не спешил поднимать бумаги.

— Бери, бери, не ерепенься, — прошелестел генерал, обращаясь больше к своей сигарете, чем к собеседнику. — Экзамен не нужен, печать уже стоит. Считай, сдал экстерном. Как подпишешь, отдашь Алле. Ты не хуже меня знаешь, что засиделся на этой своей станции. Чего только ради себя там хоронишь? Сам же от скуки на стену лезешь, что ни месяц, то происшествие. Эскапады эти твои… А мог бы пользу родине приносить.

Антон взял и бегло пролистал папку: приказ о назначении, акт на выдачу экипировки, новые — неслабые, причём — уровни допуска. Закрыл. Он и без того знал, что в ней будет.

— Я подумаю.

— Подумай, сделай милость. Техников нам хватает, даже талантливых. Люди на передовой нужны, — продолжил шеф, вставая и застёгивая китель. — Сейчас ты, образно говоря, бабушек через дорогу переводишь. Что само по себе дело хорошее, спору нет, только это и без тебя есть кому делать. А человек должен идти туда, где он нужнее всего, где без него не обойдутся — это мне твой отец однажды сказал. По-моему, ты и сам всё понимаешь.

— Я подумаю, — повторил Антон.

Он взглянул на дядю Борю. Грузный мужчина молча смотрел на свои сложенные в замок руки. Когда дверь за шефом закрылась, он посидел так ещё с минуту, крутя большими пальцами один вокруг другого, потом достал из тумбы графин коньяка и хрустальную стопку. Подумав, добыл ещё одну и наполнил обе. Пододвинул вторую к Антону, вопросительно приподнявшему бровь.

— Один раз можно. Давай за отца твоего. Раз уж помянули.

Выпили не чокаясь. Коньяк был хорошим, хотя Антон не особо разбирался.

— Знаешь, я иногда представляю, что бы он сказал, если б тебя сейчас видел. Гордился бы, надо думать. Что сын хорошим человеком вырос.

— Думаете, надо подписать, дядь Борь?

— Думаю, что Аркадий кругом прав, как обычно. А уж подписывать или нет — тебе решать. Ты уже не пацан. Я обещал Федьке, что присмотрю за тобой… за вами, если чего случится. И что мог, то сделал. Но вот что тебе скажу: ты не хуже меня знаешь, что у ликвидаторов за работа. Если не захочешь, никто, ни одна гнида тебя не осудит. Понял?

— Понял.

Антон поставил стопку, и многажды отразившееся в хрустале солнце сыпануло на стол цветными брызгами. Что-то вспомнив, Антон ухмыльнулся.

— А правда, что вы с папой в институте вместе за мамой ухлёстывали?

— Правда, — от неожиданного воспоминания мужчина тоже улыбнулся уголком рта. Непривычное к таким движениям лицо словно не сразу вспомнило, как это делается.

— А что отца звали в штат в Министерство, а он ни в какую?

— Я сам и звал. Мы ведь и служили вместе, потом он по научной части пошёл, а я — сам видишь. Кадровый вопрос тогда остро стоял. Да там долгая история…

Они проговорили ещё с полчаса. Антон оглянулся, когда уходил. Генерал продолжал в задумчивости смотреть сквозь полупустой графин, сидя в окружении телефонных аппаратов прямой связи. Мыслями он был далеко.

По пути Антон задержался в приёмной: сел на край аллочкиного стола и всласть позубоскалил, пересказывая вчерашние события. Кое-где, может, и приврал для большего интереса, и чтобы не выглядеть таким уж дураком. Смешливая от природы, Алла то и дело покатывалась, пока не убежала по звонку селектора, часто цокая каблуками.

Добравшись до лифта, Антон нажал кнопку не первого, а минус третьего этажа. Прежде чем отправиться в заслуженный отпуск, он собирался заглянуть в архив, забрать кое-какие документы. Так, ничего особенного, пара схем, чтобы дополнительно проверить собственные расчёты, сделанные ночью.

Конечно, никто бы просто так их ему не выдал, допуск не тот. Тут должно было помочь факсимиле дяди Бори, которое он незаметно позаимствовал со стола Аллы. Там вечно такой бардак, что никто и не хватится, а эта печать была способна открыть ему многие двери. Нехорошо, наверное, но у него была веская причина, а злоупотреблять он не собирался.

***

Выйдя на солнечный свет из бесконечных подвальных коридоров, больше напоминавших переходы бункера, Антон прикрыл глаза рукой, осмотрелся, подошёл к ближайшей урне и занёс над ней серую папку, полученную от жуткого шефа. Занёс и замер. Готовое назначение в ликвидаторы принесли ему прямо на блюдечке, бери не хочу. По-настоящему важные задания, серьёзное оборудование и, самое главное, доступ к информации, которую ему до сих пор приходилось выцарапывать по крупицам — только подпиши. Антон лично знал ребят, которые руку бы отдали за такую возможность, а он…

А он вспомнил, как задыхался прошлой ночью, хватая себя за ноги. И ночь до того, и о множестве других, заполненных тоскливым ужасом и судорогами на мокрых от пота простынях. О той поганой истории на водоколлекторе два года назад, когда вместе со Стасом тащил за ноги незнакомого ликвидатора, а тот всё кричал и кричал, что его лицо заросло. Не перестал, даже когда его грузили в буханку и везли в больницу, где усталый врач лишь отрицательно покачал головой.

Вспомнил чавкающие удары из кухни под бравурную музыку новогодней телепрограммы.

Жаркий летний полдень и беспечное треньканье птиц отдалились. Антон цепенел, пока темнота наползала на него со всех сторон, застилая зрение. Лоб и спина похолодели, как у покойника. Ненавистные бумаги дрогнули в ослабших пальцах, шелестя посыпались в мусорное ведро. И сразу же стало легче, мир одним рывком обрёл цвет и вкус, ударил ими по всем органам чувств разом, и, чёрт возьми, как это было правильно. Это было хорошо.

И тут же кто-то ударил его в спину, да так, что Антон едва не полетел вниз по ступеням. Это сработало не хуже пощёчины, окончательно привело в чувство. Тонкий голос ойкнул, и в руки ему свалилась очкастая девчонка, а книга, которую она читала на ходу, прежде чем налетела на него, больно упёрлась уголком Антону в живот.

— Эй, ты чего руки распускаешь! Хам!

Годы тренировок просто так не проходят, Антон быстро сориентировался и оценил добычу: не брюнетка, волосы каштановые с медным отливом, ещё и крашеные, поди. Их копна едва доставала ему до груди. Вместо модного каре — какое-то сорочье гнездо. И уж точно никакая не скромница. Скорее, вредная соплячка.

— Да пожалуйста, не очень-то и хотелось.

Он разжал руки, пигалица шлёпнулась на тощую задницу и почти задохнулась от негодования. Антон отсалютовал двумя пальцами, ухмыльнулся как можно более гнусно и отправился по своим делам. В душе он считал себя джентльменом, а для джентльмена желание дамы — закон. Взбалмошная девчонка догнала Антона уже на середине лестницы, нагло заступила дорогу и ткнула пальцем ему в грудь.

— А извиниться не хочешь? Комсомольцы так себя не ведут!

— Ну так я и не комсомолец.

Антон приставил ко лбу ладонь козырьком, демонстративно огляделся и указал на группу каких-то вчерашних студентов с тубусами и линзами очков толщиной в палец. Один расстелил на скамейке свой чертёж, и вся компания что-то с жаром обсуждала.

— Вон, их попроси. По виду такие задохлики, чисто комсомольцы.

Следующие несколько минут Антон задумчиво созерцал, как кипятится и распекает его на все лады эта конопатая катушка индуктивности. Солнце так и сияло, запутавшись в её волосах вместе со случайным листочком. Он вынул лист, чем вызвал новую вспышку ярости, рассмотрел его и сказал:

— Ладно, убедила, я — последний негодяй. Слепой, тупой и шатаюсь тут без дела. Пошли за мороженым.

Поток возмущений прервался.

— Чего? За каким ещё мороженым?

— За пломбиром в стаканчике. Вон, под деревом тётя с тележкой стоит. Раскаяние должно быть деятельным, так один мой знакомый говорил.

Девчонка похлопала глазищами и тут же с подозрением на него прищурилась. Вот глазищи действительно были ничего так: большие, прозрачные, как лужа после короткого ливня, в которой вдруг отразился кусочек неба.

— Потом в булочную на углу зайдём, — продолжал Антон уже на ходу. Рыжая посмотрела на него, как на идиота, но пошла рядом.

— В булочную-то зачем?

— Как зачем, булку купим. Зачем ещё люди в булочную ходят. А потом на Патрики, шататься и уток кормить. Там знаешь, какие утки жирные? Во! Тебя как зовут?

— Всё-таки ты дурак, — уже спокойным голосом констатировала она, поправляя сползшие на кончик носа очки. — Я Катя.

— А я Антон, — сказал Антон и стал шарить по карманам в поисках монет для мороженщицы, издалека заметившей ребят и разулыбавшейся им навстречу.

И пусть часы на его руке навечно застыли без четверти десять конца семьдесят шестого года, но те, что на столбе у ворот, показывали лишь половину третьего совершенно другого дня. И этот нынешний день, когда всё как будто было хорошо, когда нет срочных дел и никуда не нужно спешить, действительно обещал стать неплохим.

Антон широко улыбнулся и протянул Кате уже начавший таять стаканчик.