Слишком холодно было в подвале, и слишком темно. Оно питалось сырой картошкой и потягивало виноградное вино из бутыли, припасённой хозяевами к семейному празднику, а когда бетонные стены озарялись скудными лучами фонаря, пряталось за бочкой и сидело тихо-тихо…

Так проходили его дни. И однажды оно заметило, что выросло. Тем погожим сентябрьским днём, когда его впервые принесли в подвал, приняв за картофелину, и высыпали на дощатый настил в картофельную кучу, оно было ещё совсем маленьким, сморщенным и напуганным. Оставшись в темноте, оно сперва громко пищало и звало на помощь, но никто не откликнулся.

Оно смутно помнило родное гнездо. Там всегда было тепло и уютно, но однажды покой был нарушен. В гнездо вонзился штык лопаты, разделив жизнь на до и после. Оно само не помнило, как оказалось в мешке. Потом были ужасные сутки на открытом воздухе, опять мешок — и подвал.

Привычной пищи не было, и оно стало поедать картошку. Постепенно она начала ему даже нравиться. А когда оно смогло откупорить бутыль вина, его жизнь стала вполне сносной. И оно тешило себя мыслью, что так будет всегда.

Оно росло быстро, хотя само не замечало, как увеличивается в размерах. Да, ему почему-то требовалось с каждым днём всё больше картошки, но её было вдоволь, и оно не волновалось. Но в какой-то момент заметило, что не умещается в щели между стеной и бочкой, где привыкло прятаться от людей, спускающихся за продуктами. И тогда оно слегка отодвинуло бочку…

А однажды почувствовало, что ему мало одной картошки и хочется чего-то другого. Оно не могло толком объяснить, чего именно, потому что не знало слова «мясо». Оно вообще не знало слов. Но когда заметило, что по сырому холодному полу шныряют маленькие существа с хвостиками-ниточками, то заинтересовалось. Ему нравилось исходящее от них тепло.

Изловив одного зверька, оно мгновенно сожрало его и нашло весьма вкусным, но слишком маленьким. Постепенно оно уничтожило всех зверьков и снова начало голодать. Сырая твёрдая картошка уже не лезла в горло, и оно, тоскуя по тёплой крови, вновь и вновь прикладывалось к вину. Бутыль почти опустела.

Отведав мяса, оно почувствовало в себе новую силу, которая настойчиво гнала его на поиски новой добычи…

Время шло. Наступила весна, и наконец-то пришёл долгожданный праздник. К людям приехали гости, и юную дочь хозяина послали в подвал за той самой бутылью.

— Но вино тяжёлое, вдруг я его уроню? — испуганно сказала девочка, стоя у открытой двери и с опаской глядя вниз.

— Тебе уже четырнадцать лет, ты большая и сильная! — ответила ей старшая сестра. — Не ленись.

— Я не ленюсь, — шёпотом сказала девочка, — просто мне всегда не по себе в нашем подвале. Мне каждый раз там что-то мерещится: то кто-то чавкает картошкой, то какая-то тень в углу шевелится. Пойдём вместе!

— Трусишка! — рассмеялась сестра. — Спускаться не буду, у меня новые туфли, но могу подождать тебя на пороге.

Со вздохом девочка сошла по ступенькам вниз. Вскоре из темноты раздался её тревожный голос, искажённый подвальным эхом:

— Ой, бутыль почти пустая! И пробки нет. Кто-то выпил наше вино!

— Что за ерунда? — возмутилась сестра. — Ты, наверно, что-то напутала.

— Говорю же тебе, вина нет! И картошка вся надкусанная…

— Картошка? Знаю, это мыши погрызли. Я хотела запустить в подвал кошку, но она вырвалась и удрала… Ладно, бери пару маленьких бутылок и выходи, гости ждут, — велела старшая сестра и, подождав немного, окликнула девочку: — Эй! Что ты канителишься? Я жду тебя уже десять минут. Почему ты молчишь? Отвечай! Сейчас не время играть в прятки. Сейчас спущусь и задам тебе! Считаю до трёх! Раз… два…три… спускаюсь…

Как-то раз одна девочка принесла домой маленького крысёнка. Он был напуган и весь дрожал, а ещё у него не было хвоста — торчал лишь короткий окровавленный обрубок. Девочка залила рану перекисью и посадила крысёнка в банку, закрыла её решетчатой крышкой и пошла к маме просить деньги на клетку.

Маме новый жилец не понравился.

— Дочка, ну что за причуды? У нас маленькая квартира, разве в таких условиях можно заводить животных? Отнеси его обратно и попроси вернуть деньги.

Девочка залилась слезами:

— Мамочка, мне его дали в зоомагазине просто так! Он бесхвостый, и его никто не купил бы. Там есть змея, и его хотели отдать ей, а мне стало его жалко…

— Лучше бы его скормили змее, — сказала мама. — Денег на клетку не дам. Делай с ним что хочешь — сама принесла, сама и возись. Я бы на твоём месте отнесла его на помойку.

Девочка, хлюпая носом, ушла в свою крохотную спальню, поставила к себе на колени банку с крысёнком и стала на него смотреть. Ей было очень обидно слышать от мамы такие слова.

— Представляешь, — сказала она крысёнку, — мама хочет, чтобы я выбросила тебя на помойку. Она сказала, что лучше бы тебя скормили змее… Ну почему у меня такая злая мама? — и девочка разревелась пуще прежнего.

Если бы она тогда посмотрела на своего питомца, то увидела бы, что в его чёрных глазках сверкнул зелёный огонёк. Маленькое существо смотрело на свою хозяйку умным и осмысленным взглядом, как будто поняло её слова.

Вытерев слёзы, девочка сходила на кухню и принесла крысёнку горсть перловой крупы. На дно банки она положила мягких бумажных салфеток, а потом догадалась, что крысёнок хочет пить, но, поскольку поилки не было, она просто намочила в воде кусок хлеба и бросила в банку.

С появлением крысёнка жизнь девочки изменилась. Появились хлопоты: банку приходилось чистить каждый день, а иногда и по два раза. Но эти хлопоты были ничем по сравнению с беспокойством, что мама войдёт в комнату и выбросит банку вместе с крысёнком. Эта сцена снилась девочке в кошмарах, она просыпалась среди ночи и вставала, чтобы убедиться, что её питомец жив и здоров. Тогда она открывала тугую крышку, просовывала свою тонкую руку в банку и гладила зверька.

По счастью, было самое начало летних каникул, и девочке не нужно было уходить надолго. Но на время прогулок она прятала банку в свой шкаф и строго говорила крысёнку:

— Не вздумай шуметь!

А он кивал ей, будто понимал, и смотрел на неё грустными чёрными глазками-шариками.

Девочка не могла завести ни кошку, ни собаку, потому что мама была категорически против всяких животных. Квартира была маленькой, мамина зарплата — тоже, и то, что мама не выбросила крысёнка, стало настоящим чудом. На самом деле мама хотела тихонько отнести его в дочкино отсутствие, а потом сказать, что он сам убежал, но просто не нашла банку.

Крысёнок слышал, как она ходит по комнате и приговаривает:

— Ну где же эта гадость? Куда она дела банку? Не хватало ещё заразу занести в дом…

Он был ещё очень маленький, поэтому съёживался от страха в своей банке, стараясь сидеть тихо-тихо. «Ничего, — думал он. — Я же не всегда буду таким маленьким. Лишь бы эта женщина не нашла меня раньше времени…»

Девочка каждый день чистила банку и хорошо её прятала, поэтому в её комнате не было запаха. Мама решила, что дочь одумалась и выбросила живого крысёнка в мусорный ящик, и забыла о зверьке. Но он о ней не забыл, и каждый раз, когда он о ней думал, в его глазах тускло поблёскивали зелёные огоньки.

Его хорошо кормили, и он быстро рос. Когда он однажды чуть не застрял в банке, девочка сказала:

— Я сделаю тебе новый домик. Только будь умницей и не выбегай на середину комнаты, хорошо? Мама не должна тебя видеть.

И она отдала ему свою дорожную сумку, с которой когда-то ездила на юг. Она устроила для крысёнка мягкую постель и поставила в сумку большое блюдце для воды. Но сумку тоже пришлось прятать в шкафу, чтобы не увидела мама. Для этого пришлось вынуть часть вещей.

Во время одной из прогулок девочка обмолвилась подруге, что у неё есть живой крысёнок. Подруга посоветовала давать ему деревяшки для стачивания зубов и рассказала про своих домашних крыс, а потом спросила:

— А где он у тебя живёт?

— В сумке, — ответила девочка. — Мама не разрешила покупать клетку.

— Ой, ему же там плохо! Я отдам тебе свою старую. Она вот такая, ему хватит, — и подружка показала руками, какого размера клетка.

— Да он в ней даже не поместится! — засмеялась девочка. — Ему и в сумке-то уже тесно.

— Значит, у тебя не крыса, а другое животное, — сказала подружка. — Крысы не вырастают такими большими.

— Нет, у меня именно крысёнок, — сказала девочка. — Мне его дали в зоомагазине месяц назад, и он был меньше ладошки. Но он хорошо растёт, потому что я его кормлю хлебом и зерном.

Подруга странно на неё посмотрела и заговорила о новом фильме. Они погуляли ещё немного, и девочка набрала тополиных палок в парке, чтобы крысёнок мог точить зубы. Придя домой, она положила их к нему в сумку. Крысёнок обрадовался и стал точить зубы. По ночам девочка сквозь сон слышала, как он что-то грызёт.

Сумка вскоре тоже стала мала, и девочка устроила ему жильё прямо в шкафу. Часть вещей снова пришлось вынуть. А чтобы в комнате не было беспорядка, девочка относила свои вещи на помойку. Крысёнок стал есть больше, и девочка за обедом просила у мамы добавки, а после тайком относила еду крысёнку. Но мама ничего не подозревала и лишь радовалась, что её дочь стала в три раза больше есть.

— Молодец, хорошо растёшь, — приговаривала девочка, гладя крысёнка по мягкой чёрной шёрстке, а он смотрел на неё благодарным взглядом. О, он очень любил свою маленькую хозяйку и ни за что не дал бы её в обиду! Теперь он стал достаточно сильным. Но всё же он был ещё мал.

Счастливые летние деньки пролетели быстро, и наступила осень. Девочка пошла в школу. Чтобы мама не нашла крысёнка, девочка закрывала шкаф на ключ. Её питомец так вырос, что из шкафа пришлось вынуть все полки и спрятать под кровать.

— Не скучай, — сказала девочка. — Я скоро приду.

Но зверёк скучал. Его хозяйка стала в последнее время очень грустной и почти не спала по ночам, а сидела за какими-то скучными книгами. То, что книги скучные, он понял сразу, как только заглянул в них. Он был очень умным крысёнком и давно научился читать.

В тот день девочка пришла очень поздно и вся в слезах.

— Мама, я больше не пойду в школу! — закричала она с порога, и они с мамой поругались.

Мама обзывала девочку свиньёй и бездельницей, они долго кричали друг на друга, и последнее слово осталось за мамой:

— Завтра пойдёшь в школу как миленькая! И прекрати наговаривать на своих одноклассников…

Девочка вбежала в спальню, хлопнув дверью, и бросилась на кровать. Её сотрясали рыдания. Тогда крысёнок вылез из шкафа — он давно научился открывать замок зубами — посмотрел на девочку, покачал головой и вышел из комнаты. Его хозяйка так горько плакала, что ничего не заметила, иначе не выпустила бы его. Она очень боялась, что мама вышвырнет её любимца на помойку или, чего доброго, убьёт.

Его не было около часа. Девочка немного успокоилась и вытерла слёзы. Ей нужно было учить уроки на завтра, и она достала из рюкзака свои книжки. Но тут дверь тихонько скрипнула, и вошёл крысёнок.

— Мама, я учу, учу! — не оборачиваясь, крикнула девочка. — Я всё поняла и завтра пойду в школу!

— Это я, — осторожно сказал крысёнок. Голос у него был грубый, мужской, и он старался говорить как можно тише, чтобы не напугать девочку.

Но она всё-таки вздрогнула от неожиданности, когда обернулась и увидела его: он стал таким большим, что уже не влез бы в шкаф.

— Ты умеешь говорить? — шёпотом спросила девочка и выронила книжку.

— Я научился ещё летом, — похвастался крысёнок. — И давно хотел сказать тебе спасибо за то, что спасла меня и выхаживала. Ты так хорошо меня кормила, что теперь я сильный и ничего не боюсь.

Девочка с опаской оглянулась на дверь. В квартире было тихо-тихо.

— Пожалуйста, не выходи больше из комнаты, — дрожащим голосом попросила она. — А то моя мама тебя убьёт, и у меня не будет друга.

— Она уже ничего мне не сделает, — облизнулся крысёнок. — И тебе тоже. Можешь бросить свои скучные книжки — тебя больше никто не отправит насильно в школу.

— Ты стал таким большим, — продолжала удивляться девочка. — Я должна сделать новый домик, ведь шкаф уже мал для тебя.

— А зачем нам шкаф? Зачем эта скучная квартира? За месяц я прогрыз весь дом насквозь и отыскал подземный ход. Садись мне на спину, и я унесу тебя в крысиную страну, где я буду королём, а ты королевой!

— Но я же ещё маленькая! — опешила девочка.

— Я подожду, пока ты вырастешь. Я всегда буду любить и защищать тебя. У тебя будет всё, что пожелаешь. Несметные богатства подземного мира будут у твоих ног, и тебе будут прислуживать тысячи верных крыс. Соглашайся!

— Ну если только на минутку, — пролепетала девочка. — Как ты думаешь, мама не рассердится?

— Не рассердится, — расхохотался крысёнок. — Это я знаю точно!

Одним резким движением он опрокинул шкаф, и открылась огромная дыра в полу. Девочка села крысёнку на спину, и они скрылись в подземелье.

Это произошло в семьдесят шестом году в одной из деревень Черноземья. Асфальт тогда клали не везде, дороги в сельской местности были грунтовые, а гужевой транспорт считался обычным делом. Нередко можно было увидеть — и услышать — телегу на деревянном ходу. В деревнях ложатся спать засветло, потому что к половине четвёртого утра нужно быть уже на ногах: выгнать корову в стадо, почистить хлев, выйти в огород, а потом успеть на работу… Телевизор тогда был не у всех, зато в каждом доме целый день звучало радио.

В старом деревянном домишке на окраине села семья заканчивала ужинать, когда, перекрывая симфоническую музыку, за окном загремела телега и послышались мужские голоса. В деревне любое движение на улице — событие, и все домочадцы: молодые супруги, трое детей и бабушка — посмотрели в сторону окна.

— Приглуши радио, — попросил муж, и жена убавила звук.

В дверь постучали. Хозяйка пошла открывать, дети с топотом побежали за ней, не обращая внимания на гневные окрики бабушки.

На пороге стоял усталый грибник с двумя кошёлками белых.

— Добрый вечер, хозяюшка. Вот заплутался и на автобус опоздал. Не пустите переночевать?

— Проходите, — пригласила хозяйка. — Сейчас что-нибудь придумаем.

Опоздал на автобус — ничего странного, с кем не бывает. Вскоре гость уже сидел за столом и распивал с хозяином бутылку самогона. Грибы отнесли в погреб, чтобы не зачервивели. Поскольку погода была тёплая, было решено, что гость заночует на сеновале.

Обе хозяйки, молодая и старая, возились на кухне и тихо переругивались. Детям было велено спать. В деревне мама никогда не подойдёт к детской кроватке и не скажет «спокойной ночи», там и теперь не принято баловать детей, а что уж говорить про семидесятые, когда в воспитании главенствовал принцип: «Любить ребёнка нужно, но так, чтобы он об этом не догадывался». «Убирай игрушки и ложись спать!» — вот что слышали дети перед сном. Двое младших уже лежали в постели, а старшая девочка засиделась за книжкой в углу, не обращая внимания на беседу отца с новым приятелем. Мужчины говорили о грибах, лошадях, огороде и прочих важных делах.

Вдруг на колени гостю прыгнула кошка. Он отшвырнул её с криком:

— Брысь!

— Извините, — сказала молодая хозяйка, выходя из кухни. — Муська, Муська!

Она вынесла кошку на улицу, и мужчины рассмеялись.

— Дядя, не обижай Муську, — сказала девочка. — Кто кошку обидит, у того в доме заведётся Мурлыка.

— Кто ж её обижает, — вступился за товарища отец. — Её просто согнали.

— Я их терпеть не могу, — признался гость. — Я из-за этих кошек семью потерял, не поверишь. Вот такая же кошатина на стол залезла, ну, я её и… того. Об этот стол. А жена на меня осерчала, детей забрала и уехала в тот же день. Насовсем. Вот и живу теперь бобылём.

Девочка со страхом смотрела на него. Книга её больше не интересовала.

— К тебе Мурлыка придёт, — шёпотом сказала она.

— Чего зря не болтай, — проворчала бабушка, ставя на стол графин с компотом. — Вы, мил человек, её не слушайте, она дитё малое.

— И вообще ей спать пора, — заявил отец. — Марш в кровать!

Девочка убежала. Хозяин с гостем прикончили бутылку, поговорили ещё немного, и гость отправился на сеновал. В доме погасили свет, и воцарилась тишина. Утром гость уехал на рейсовом автобусе, и в той деревне о нём больше не вспоминали.

* * *

Семён Шипов по прозвищу Шипун разменял четвёртый десяток, когда его бросила жена, а новую жену он так и не нашёл. Хозяйничал один, сажал огород, а если случался выходной — ходил за грибами. Работал он шофёром у лесничего, так что много выпивки себе не позволял. Графика в такой работе почти что нет: в любой момент могут вызвать на начальственную рыбалку или, не дай бог, на пожар.

В тот воскресный день он привёз домой целую гору грибов. Собирать грибы — это одно, а мыть и обрабатывать — совсем другое, и Шипун в который раз посетовал, что нет в доме хозяйки. Грибы он сушил — другие способы заготовки были ему не по плечу. Полдня ушло на обработку добычи. Вечером позвонил начальник и велел завтра быть с машиной к семи утра: предстояло ехать в Управление. К семи так к семи. Шипун отставил початое вино, покурил на крылечке и завалился спать.

Снилась ему сцена из детства: будто бы горит на столе керосиновая лампа, родители с гостями играют в лото, а они с сестрой лежат на печи и гладят кошку, и кошка умиротворённо мурлычет. Внезапно Шипун проснулся, словно его выдернули из сна. Что-то в доме было не так. Он чиркнул спичкой, но ничего странного не увидел: комната как комната… Вот только звук кошачьего мурчания ему не приснился. Шипун ругнулся, вылез из койки и, натыкаясь на мебель, прошёл через всю комнату к выключателю. Хлопнул по нему рукой, зажмурился от света. Мурчание оборвалось.

— Ты где, проклятая?

Он прошёлся по дому, заглядывая во все закоулки, но кошки не нашёл.

— Поймаю, убью, — пообещал он, выключил свет и снова улёгся. И только сейчас вспомнил, что никаких кошек в родительском доме не было. Отец не позволял.

Понедельник прошёл суматошно, поездка растянулась на весь день, а на обратном пути они чуть не влетели в аварию из-за дурака на старом буханке. У этого буханка не работали поворотные огни, и перед поворотом направо дурак резко затормозил. Шипун, ехавший сзади на начальственной «волге», чудом не вылетел на среднюю полосу под колёса огромной «колхиде».

— …! — во всю глотку прокричал Шипун из окна, но дурак на буханке его не услышал. Он благополучно повернул и теперь газовал по грунтовке куда ему было надо.

— … — добавил лесничий, злобно оглядываясь на буханок.

Больше в тот день происшествий не было. Когда Шипун загнал машину в гараж, на часах было девять вечера. «Чёрт с ним», — подумал Шипун и налил себе стакан красного. На ужин сегодня, как и вчера, была яичница с помидорами, да ещё и без хлеба. Вчера вроде осталось полбулки, но сегодня он почему-то не нашёл в буфете ни крошки. Трапеза, прямо скажем, не ахти. «Чертова тварь», — подумал он. Если бы не та наглая кошка, сейчас он был бы не один и ел на ужин домашние котлеты с картофельным пюре.

Телевизора у Шипуна не было, и вечера он коротал, слушая симфонии по радио. Где-то на середине стакана он осознал, насколько противна ему такая музыка, и выдернул штепсель из розетки. Воцарилась тишина — но ненадолго. Не успел он закончить с ужином, как за спиной его раздалось довольное урчанье. Шипун замер. На этот раз звук был низкий, больше похожий на гуденье мотора на холостых оборотах, и слишком громкий для кошки. Захмелевшему Шипуну это очень не понравилось, но нужно было как-то реагировать, и он яростно заорал:

— А ну, пошла прочь, окаянная!

Он вскочил, перевернул скамейку, отодвинул драный диван, но кошки нигде не было. Звук раздавался из стены. Шипун перебежал в зал. Там было тихо.

— Что за чертовщина, — трезвым голосом сказал Шипун, и в этот момент всплыло воспоминание о позавчерашней ночёвке у чужих людей.

Что там девочка маленькая говорила? Вроде как у всех, кто обидел кошку, дома заводится какая-то Мурлыка — или какой-то. Бред, выдумки, бабьи сказки! Ему ли, здоровому мужику, в это верить? Перепил, вот и померещилось. Да и день был тяжёлый. Сегодня они с лесничим едва остались живы, после такого что угодно может померещиться.

Он вернулся на кухню и зажёг свет. Мурчанье смолкло, но не вдруг, а постепенно понижая обороты, словно выключили мотор. Шипун протёр глаза. Нужно было выспаться перед рабочим днём, но засыпать в обществе этой чертовщины не хотелось. В конце концов он оставил свет включённым и улёгся в кухне на диване лицом к стене. Сны ему снились отвратительные: он то и дело просыпался от явственного ощущения, что по спине ходит кошка.

Через неделю односельчане начали замечать, что с Семёном Шиповым творится неладное. Он стал злобным и раздражался по пустякам, а пить стал вдвое больше против обычного, и лесничий сделал ему замечание:

— Гляди, Семён, уволю.

Как-то выдался отгул посреди недели, и сосед-пенсионер пригласил Шипуна на весь день на рыбалку. Семён не раздумывая согласился. Ехали на «козле». Официально машина числилась за лесничеством, но фактически принадлежала соседу, бывшему водителю. Такой номер иногда проворачивали в организации: заказывали для директора новую машину, а старую якобы списывали. Сосед всю дорогу ворчал, какая у него жена змея, и Семён вяло поддакивал.

— Тебе повезло, что твоя сбежала!

Тут Шипун смолчал. Кабы сосед знал, как ему, Шипуну, повезло! Но часами двумя позже летнее марево и яблочное вино развязали ему язык, и он выложил соседу всё как на духу.

— Оно ходит по мне, понимаешь? Словно кошачьи лапки переступают — сперва по полу, потом на койку вспрыгивает, потом по мне идёт. Когда к голове подбирается, я не выдерживаю, стряхиваю его. Каждую ночь. И продукты со стола пропадают. Всё метёт — и хлеб, и объедки. По ночам кости грызёт, а как нажрётся — так мурлычет. Уже две недели, почитай, сплю со светом. Да что ему свет. Это оно раньше боялось, а теперь и при свете мурлычет. С каждым днём всё громче и громче, уже и на мурлыканье не похоже — что твой мотор рокочет. Загонит оно меня в гроб, помяни моё слово.

Сосед недоверчиво покачал головой.

— А не заливаешь, брат? Может, у тебя с перепою белка приключилась?

— А из-за чего я, по-твоему, пью? — обиделся Шипун. — За брехуна меня держишь?

— Да верю, верю. На свете чего только не бывает. Мне бабка рассказывала…

Погожий безветренный день, проведённый на берегу озера, заставил Шипуна забыть о Мурлыке, и на обратном пути они с соседом, оба поддатые, травили политические анекдоты и дружно хохотали. Быстро темнело, и, выезжая с грунтовки, сосед включил фары. Шипун по привычке смотрел на дорогу и завидовал: повезло же человеку прикарманить списанный «козёл».

Вдруг под колёса кинулось что-то тёмное, и сосед резко затормозил. Машина вильнула.

— Ушла, не попала, — с облегчением произнёс сосед и выругался.

— Кто?

— Да кошка, чтоб ей пусто было. Я животных никогда не давлю. А то вдруг у меня тоже что-нибудь заведётся, — поддел он Шипуна и загоготал.

— Пошёл ты, — пробурчал Шипун.

— Чего злишься-то? — хохотнул сосед. — Это ж шутка такая! Тебе не из-за фамилии прозвище дали, а оттого, что шипишь на всех. Добрей надо быть — и к людям, и к животным, тогда и не будет ничего заводиться под печкой.

Шипун неуклюже отшутился, но больше разговор не поддерживал. В одиннадцатом часу он вернулся домой, светя под ноги рыбацким фонарём. В другой руке нёс ведро с карасями. Ещё с порога услышав дребезжанье телефона, чертыхнулся, поставил ведро в сенях и в сапогах протопал по половику. Звонил лесничий, велел завтра подъехать к девяти утра, а заодно спросил, как рыбалка.

— Штук двадцать карасей, — похвастался Шипун. — Крупных. Мелочь не брал.

— Ну и добро. Гляди, не пей сегодня.

Семён побожился, что, кроме чая, ничего не пьёт, и положил трубку. И решил, что и вправду не мешает вскипятить чайку. В буфете оставались сухарики и нетронутая с прошлого года баночка мёда — самое то, что надо! Переобулся в тапки, пошёл на кухню, набрал воды… Порадовался, что наконец-то провели водопровод, а то сейчас пришлось бы тащиться через всю деревню к колодцу. Поставил чайник и невзначай отметил, что баллон пора менять — огонёк был красный и еле горел.

Он включил радио, слегка убавил громкость и под музыку Римского-Корсакова вымыл вчерашнюю посуду, потом поставил на стол нехитрые сладости и белый заварник с отбитым носиком. Там был крепкий чёрный чай, заваренный в понедельник. Когда чайник закипел, Шипун налил себе полную кружку и предался раздумьям о своей невесёлой жизни. Может, его судьба сложилась бы иначе, не убей он тогда злосчастную тварь.

По радио начали читать какой-то роман, и Шипун заслушался, но внезапный звон и грохот в прихожей заставили его бросить всё и вскочить. Он дёрнул шнур приёмника. «Чёрт, я же забыл положить рыбу в морозилку!» — вспомнил он и побежал в сени, но тут из-за двери раздалось низкое урчанье вперемешку с чавканьем, и Шипун замер на полпути.

Он простоял столбом несколько минут, покрываясь холодным потом и лихорадочно придумывая разумные объяснения. Наверняка он забыл закрыть входную дверь, и в сени пробралась лиса или собака. Для кошки урчание было слишком мощным — разве что это была очень большая кошка. С колотящимся сердцем Семён понял, что звуки изменились, став ещё более густыми и громкими, словно тот, кто жрал рыбу, одновременно с этим увеличивался в размерах. «Растёт, — отметил Шипун точно во сне, — растёт на хорошей жратве».

По полу заскребли аршинные когти. В одну секунду Шипун понял, что надо бежать — но как? Маленькие скруглённые наверху окна не открывались, как и в большинстве старинных домов, а рамы были вмурованы так, что с размаху не высадишь. Просто бить стекло бесполезно, в такую крошечную ячейку пролезет только ребёнок. Можно отсидеться в подвале. Нужно как-то обмануть эту… это… В сенях раздался стук упавшей мебели, потом оглушительный хлопок, и свет погас. Потянуло горелой изоляцией, и Шипун, вполголоса матерясь, попятился, наткнулся на табуретку и чуть не полетел на пол.

А потом он услышал скрип открываемой двери. Этот домашний и знакомый звук поверг Шипуна в панику: он нашарил в кармане спички и стал зажигать одну за другой, роняя на пол, но никого не видел. Пробираясь вдоль стены к подвальному люку, он отчётливо слышал тяжёлое дыхание, будто кто-то принюхивается. На миг Семёну показалось, что на высоте человеческого роста в дверном проёме сверкнули два зрачка, и он выронил спичку. На потёртом коврике из нейлонового волокна тут же образовалась дыра, но Семён этого не видел: он пытался нашарить ногой железную петлю в полу.

Оно заурчало и шагнуло вперёд. По полу застучали когти. Семён судорожным движением выхватил сразу несколько спичек и чиркнул по коробку, выкрикивая проклятия, сел на карачки и стал искать люк рукой. Огонь обжёг его, и он с шипеньем отбросил спички, но темноты больше не было. Пламя взвилось по нейлоновой занавеске, быстро охватывая обои и деревянные карнизы.

Семён сорвал с дивана покрывало и с криками начал бить по пламени, в помрачении рассудка отбиваясь также от невидимой жути, которая не боялась огня и подходила всё ближе — он уже слышал низкий рокот её урчания в шаге от себя.

Шипун так и не увидел, что это было. Последнее, что он почувствовал, были острые клыки, сомкнувшиеся на его шее.

Деревенские жители очень бдительны. Соседи заметили пожар почти сразу и вызвали наряд. В лесничестве всегда имеется снаряжённая пожарная машина, так что огонь был потушен в считанные минуты. Дом не пострадал, но хозяина так и не нашли.

И ещё долго по окрестным деревням гулял слух, что будто бы милиция обнаружила в доме Шипова обгрызенный кусок человеческой кости…

Вам когда-нибудь бывало страшно так, что кровь застывает в жилах и весь мир перестает существовать? Мне — было, и я никому не пожелаю пережить такой ужас.

Моей старшей сестре Янне не везло в личной жизни: мужья ей доставались или пьяницы, или дурни, и после нескольких её разводов мы все привыкли к мысли, что Янна живёт одна и ведёт свободный образ жизни, так что когда она прислала телеграмму, что выходит замуж, для нашей семьи это было как снег на голову. На свадьбу я не попала, они отметили торжество на скорую руку и в узком кругу друзей - и Георгия, Янниного мужа, не видела. Мама, навещавшая Янну вскоре после свадьбы, привезла самые радужные впечатления.

— Он такой галантный, — восторгалась она, — а уж умный — слова лишнего не скажет. И такой красавец! По её словам выходило, что у Янны и Георгия такая любовь, что Ромео с Джульеттой могли бы позавидовать. «Я никогда не видела её такой счастливой!» — то и дело говорила мама.

В течение полугода мама настойчиво приглашала их к нам, но у Янны одно за другим появлялись неотложные и важные дела. Как-то раз она приехала буквально на сутки — одна, без мужа, — и я её едва узнала. Моя сестра прямо светилась счастьем. Все её разговоры были только о Георгии. Янна действительно любила мужа! Что странно, в этих разговорах не было ни одного конкретного слова, а лишь одни дифирамбы. Лично я не поняла, чем он ценен.

Мама считала, что они обязаны приехать вместе и пожить у нас некоторое время. Меня тоже разбирало любопытство, что это за птица такая — Георгий, и я написала сестре письмо с приглашением. Янна продолжала находить причины, чтобы не ехать, словно не хотела, чтобы мы лишний раз видели её мужа. Может быть, это ревность ко мне? От подобных предположений мое любопытство только усилилось, и я отправила ей одно за другим три письма.

Наконец, пришёл долгожданный ответ: Георгий и Янна собирались погостить у нас неделю. Сестра сообщила в письме дату, когда они приедут, и мы начали готовить для них комнату.

В тот день я с утра была как на иголках. Мама поехала на вокзал встречать их, домработница ушла за покупками, и я осталась одна во всём доме. Я не знала, чего именно жду, и слонялась по дому, поминутно заглядывая в зеркало — мне хотелось хорошо выглядеть. Только я присела почитать книгу, как за окном раздался пронзительный сигнал автомобиля. Я бросилась к окну и посмотрела вниз.

Из черной лаково блестящей машины вышла мама и начала суетиться с сумками. Водитель такси помогал ей отнести их в дом. Мне полагалось тоже выйти, но что-то меня останавливало. Я смотрела и ждала, когда выйдут Георгий и Янна — мне было интересно, подаст он ей руку или не подаст, но они, оказывается, успели выйти раньше. Янна в развевающемся светлом платье выбежала из подъезда к машине, а за ней вышел рослый человек в чёрном костюме.

Лица его я не видела, он всё время поворачивался ко мне затылком. Я сразу отметила неестественность его движений, но в чём она проявлялась, я бы сказать не смогла. Уже тогда, из окна, он показался мне однозначно чужим, причём гораздо более чужим, чем, скажем, иностранец или даже помешанный. Нечто невыразимо чуждое и пугающее исходило от его фигуры — словно животное из зоопарка встало на задние ноги и надело человеческую одежду.

Георгий взял из багажника ещё два чемодана и вошёл в подъезд, и у меня сжалось сердце: я не хотела, чтобы это существо входило в наш дом. Уезжая, такси ещё раз посигналило. Мама добилась своего — Янна и Георгий наконец-то были у нас в гостях, и надо было встречать их. Поправив причёску перед зеркалом, я вышла в коридор.

Мама и Янна весело щебетали и без конца обнимались. Георгий стоял столбом. Здесь я смогла рассмотреть его лучше, чем из окна. Мне бы и в голову не пришло назвать его красивым, у него были очень грубые черты лица. Мамина симпатия легко объяснима — такой тип актёров был очень популярен в Голливуде в сороковые годы. Янна представила нас друг другу. Георгий холодно улыбнулся, и на лице его обозначились глубокие морщины, выдающие возраст.

Весь остаток дня они провели в своей комнате и даже не вышли к ужину. Янна спускалась за едой на кухню. Всю ночь я плохо спала и утром пожаловалась матери. Она сказала, что это из-за лунного света, который вреден для спящих девушек, и велела задёргивать на ночь шторы.

К завтраку Георгий не вышел. Янна сказала, что ему нездоровится. Зато сама она буквально цвела: со времени замужества похорошела, поправилась, и счастье так и сияло на её лице. За завтраком она рассказывала, как они ведут хозяйство, что купили, что собираются купить, и мама слушала, затаив дыхание.

Днём я перебирала платья, которые привезла мне Янна, так как ей они все стали малы. Мама хлопотала на кухне и поминутно спрашивала сестру, не вызвать ли врача — её беспокоило, что Георгий так и не вышел. Янна отвечала, что он просто устал с дороги.

Вечером он появился-таки в гостиной, и Янна тут же погасила верхний свет и зажгла свечи — для романтики, как она сказала. Георгия она усадила в кресло в самом тёмном углу, и за весь вечер он не произнёс ни слова и не пошевелился. «Такой умный — слова лишнего не скажет!» — вспомнила я мамины восторги. Вот уж правда, гений интеллекта. Мама и Янна беседовали фактически вдвоём, и никогда ещё мамин голос не звучал так жизнерадостно и фальшиво. Не знаю, как закончился ужин, я ушла раньше, сославшись на головную боль.

Я заперлась у себя в комнате — так чувствовала себя уютней, хотя никогда прежде не запиралась, немного почитала фантастику, а потом погасила свет. Уснула почти сразу, и снилась разная чепуха: платья Янны, домашняя уборка и учёба в институте.

Проснулась я внезапно, как от электрического разряда, и замерла. На кровати сидел Георгий. Было темно, так как я по совету матери задёрнула шторы, и он выглядел как чёрная фигура со смазанными очертаниями, но я не сомневалась, что это он. Георгий сидел совсем близко, я касалась его ногой сквозь одеяло, и это вызывало отвращение. Я захотела отодвинуться, но почему-то не смогла.

Его глаза я видела как два светящихся кружочка, неотрывно направленные на меня. Это было невыносимо, я хотела закричать, но к ужасу своему обнаружила, что парализована. Я не могла пошевелиться, не могла даже закрыть глаза, чтобы не видеть эти кружочки — такого страха я не испытывала даже в детстве, отбывая наказание в тёмной комнате.

Георгий заговорил. Это был железный голос, чей угодно, только не человеческий, и говорил что-то мерзкое — к счастью, я не запомнила ни слова. Его чудовищные глаза светились всё ярче, пригвождая меня к постели. Я начала задыхаться.

— А теперь можешь спать, — проговорил он и ушёл. И я провалилась в забытье.

Когда я, проснувшись, взглянула на часы, то испытала лёгкий шок — было около одиннадцати дня. Мне же влетит от матери! Я раньше никогда не залёживалась в кровати. После кошмарного сна осталась тяжесть в голове, и я подумала: как хорошо, что это был всего лишь сон.

Погода испортилась, и от перепада давления у меня начались головные боли, к тому же было полнолуние. Два дня я почти не выходила из комнаты и с Георгием не встречалась, а сестру видела только мельком. Ночные кошмары не повторялись, хотя, может, я их просто не помнила.

На третий день я почувствовала себя лучше. Мама сказала, что вечером придут в гости наши соседи, и велела помочь ей на кухне с угощениями. Я поняла, что она будет хвалиться Георгием.

Янна убедила маму, что сегодня домработница может уйти пораньше, и мы провозились до вечера. У меня оставался всего час до прихода гостей, чтобы уложить волосы.

Это был обычный званый ужин. Женщины говорили каждая о себе, а сосед пытался завести с Георгием разговор о политике, но больших успехов не добился. Георгий ограничивался кивками и ответил соседу вслух всего один раз и невпопад. Но мне и этого хватило, чтобы похолодеть. Впервые я услышала голос Георгия здесь, в нашем доме, и не узнать его не могла. Да, это был тот самый гнусаво-железный голос, который я слышала в кошмарном сне. Получается, это был не сон? Но как тогда он... оно пробралось в мою запертую комнату?!

Сестра внесла блюдо с пирожными, но я потеряла аппетит, мне даже сладкого не хотелось. Сосед растерялся и замолчал, услышав невнятный ответ Георгия. Сестра пристально наблюдала за мужем, и её руки чуть заметно дрожали.

— Георгий такой стеснительный, — с гордостью извинилась мама. — Он не слишком разговорчив.

После чая вытащили карты, и пока мы с мамой убирали со стола, соседка раздавала на шестерых. И тут случилась такая вещь, что даже вспоминать об этом не хочется. Я собирала тарелки, внутренне сетуя, что должна выполнять чужую работу, и слава богу, что я не успела взять их в руки, иначе бы уронила. Бросив случайный взгляд на Георгия, я увидела, что на одной его щеке кожа сползла, обнажая серую поверхность под нижним веком — не то щетину, не то чешую. И Янна, моя родная сестра, своим пальчиком быстро подтянула его кожу на место — ну словно пылинку смахнула с лица своего возлюбленного. Теперь я поняла, почему она отослала домработницу. Зачем в доме лишние глаза?

Это уже было выше моих сил. Я ушла, сказав, что мне опять плохо, но прежде попросила Янну зайти ко мне перед сном. Мама и соседи огорчились, что без меня не удастся сыграть трое на трое, но я не могла больше оставаться там ни секунды. Я поговорю с сестрой и сделаю все, чтобы распался этот ужасный брак.

Скоро Янна постучалась в мою комнату.

— Заходи.

— Спасибо, что отказалась от игры, — сказала Янна, садясь в

кресло. — А то Георгию пришлось бы тоже участвовать.

Меня передёрнуло.

— Прошу тебя, не называй это Георгием!

— Я сама дала ему это имя, оно красивое и мне нравится, — невозмутимо ответила сестра, но блеск в её глазах потускнел. — Я знала, что ты догадаешься...

— Ты его не боишься?

— Я люблю его. И если ты расскажешь матери — никогда тебя не прощу.

— Что расскажу? — крикнула я почти в истерике. — Что твой муж — инопланетянин?!

— Называй как угодно.

— Янна, ты привела в нашу семью нежить!

— Не понимаю, за что ты так зла на него, — чуть тише произнесла Янна.

— Он чуть не убил меня позапрошлой ночью. Пролез в мою комнату и всю ночь нашёптывал разные гадости... Я думала, что умру.

— Да, у него есть такая особенность, он иногда подпитывается живой энергией, — как ни в чём не бывало объяснила Янна. — Заметь, я сама не хотела привозить его сюда, но вы так настаивали, что я рискнула.

— Да если бы и не это — он же во всех отношениях чудовище! Он даже разговаривать не может, как человек. Меня бросает в дрожь при одном взгляде на него!

— Послушай, — терпение Янны было безгранично. — Я ни с кем из людей не была так счастлива. Я уже потеряла надежду на личное счастье, когда вдруг встретила Георгия.

— Но ты соображаешь, что у тебя никогда не будет детей от этого монстра? Чтобы родить ребенка, тебе придётся искать другого мужчину! — в отчаянии выпалила я последний аргумент.

— Я ни за что не изменю мужу, — твёрдо сказала Янна.

— Значит, тебя никто не назовёт матерью! — не сдавалась я.

— У меня, наверно, такая судьба, — пожала плечами она.

— И ты говоришь об этом так спокойно? Ну, хорошо, а если вашу тайну раскроют?

Тут Янна впервые за весь вечер улыбнулась.

— Насчет этого не беспокойся, не все так проницательны, как ты, сестрёнка. Разве мама догадалась? Для неё он просто молчаливый и потому умный. Разве гости догадались? Они смотрели на него в упор, хуже того — говорили с ним, и он даже не показался им странным. Ты не представляешь, до чего слепы люди! Георгий может каждую ночь выжимать всю энергию из соседа по подъезду, заявившись к нему сквозь стену, но тот упрямо будет считать это сном. Люди слепы и невнимательны. Даже если они увидят явное нарушение законов физики, то спишут это на свои больные глаза, а скорее всего, просто ничего не заметят. Мы даже не особо скрываемся.

— От меня вы не скрылись, — угрюмо проворчала я.

— Думаю, что это из-за книжек, — рассмеялась сестра. — Обещай, что больше не притронешься к научной фантастике! Девушка твоего возраста не должна читать ничего, кроме женских романов.

Видя, что я молчу, сестра пожелала мне спокойной ночи и вышла. Утром они уехали, несмотря на протесты мамы. Позже она навещала их несколько раз, я — никогда.

Наверно, я скоро выйду замуж, за мной ухаживает один парень. Я его не люблю, но он состоятельный и из хорошей семьи. Я бы давно приняла его предложение, но у него глаза какие-то странные. Кто знает, кем может оказаться человек с такими глазами?