Торжественные построения в военном городке случались несколько раз в году, но только одно покидало пределы плаца и собирало столько зрителей. Парад высматривали из окон, выходящих на дорогу, за ним наблюдали с позиций на балконах, к нему стекались толпой, занимая места на обочинах вдоль маршрута. Первой шествие замечала публика, в нетерпении переминавшаяся на пятачке у двенадцатого дома по Спортивной. В колонне по четыре человека, которая появлялась в начале Челябинской, маршировало несколько частей: авиаполк и ТЭЧ, батальон связи и батальон обеспечения, а между ними — отряд ПСС. Во главе парада держала шаг образцовая эскадрилья, среди своих прозванная семеновской, по фамилии командира, а в ее рядах — Егор знал об этом наверняка — шел отец.

Синий китель, в петлицах которого застряло перекрестие крыльев и пропеллера — эмблема ВВС; ремень отливает золотом на майском солнце; острые стрелки брюк разрезают воздух — мать с вечера наглаживала парадную форму, а отец давал примерить фуражку. Он сдвигал козырек на лоб Егору и произносил: гордись. Он говорил: гордись теми, для кого есть такая профессия — Родину защищать. Он говорил: помни, что любовь к Родине хранится у нас в сердцах и будет храниться до тех пор, пока эти сердца бьются. Отец учил это самое сердце не прятать за спины ребят. Он повторял: гордись нашей военной династией — и проводил перекличку всех званий и родов войск в их семье. Он твердил: гордись нашей фамилией — и уверял, что ее адмиралы носили. Всем этим Егор гордился. Он также гордился, когда они с отцом гнали на «Ниве» на дачу, а кассетная магнитола с хрипотцой кричала: «Комбат-батяня, батяня-комбат, за нами Россия, Москва и Арбат!» Он гордился, когда в праздники небо над их военным городком раскрашивали парашюты летчиков, выстроенные в этажерку; они опускались на тренировочное поле аккурат в размеченные известью кресты, демонстрируя точность своих навыков — гордость! Он гордился даже тем, что мать родилась 23 февраля, Ира — на День Военно-воздушного флота, а сам Егор — в День пограничника. Над этой исключительной нумерологией сослуживцы отца подтрунивали, а тот считал ее знаковой: семья настоящих военных! И отцовской фуражкой, и желто-золотым ремнем Егор гордился; сегодня он бежал навстречу марширующей колонне, не дожидаясь, пока та свернет на Спортивную; как и другие пацаны, он высматривал своего отца, а потом, прибившись к строю сбоку, шагал с ним в ногу.

Но в первую очередь Егора учили гордиться дедом Витей. Достойный человек, честный офицер, справедливый командир — все вокруг называли деда (не Витя, а Виктор Егорович) именно так. Откуда-то в городке знали про деда больше, чем было известно о нем Егору. Герой войны, говорил отец и никогда не распространялся. А дед накануне Дня Победы ходил в ближайшую школу на открытые уроки и про войну вспоминал там, но, когда Егору задали сочинение о месте Великой Отечественной в истории семьи, дед отмахивался: не о чем тут говорить. В праздники он смотрел военное кино и между делом бросал в сторону телевизора реплики: такое было, а такое — нет. Те редкие подробности, что стали известны Егору, рассказывала ему тетя Валя: аэродром деда сдали предатели, эскадрилью разбомбили; с войны он вернулся с грыжей, которую заработал, в одного загружая на борт бомбы; деда дважды ранило, и он десятилетиями после таскал в себе так и не вытащенные осколки. На 9 Мая он надевал свою форму, увешанную медалями, и шел не на торжественное построение в городке, а в мемориальный парк в центре, где встречался с однополчанами.

Сегодня, еще до начала парада, прежде чем колонна по четыре человека двинулась по Челябинской, а Егор побежал ей навстречу, он сперва пришел поздравить деда. Тот как раз доставал из лакированного гардероба свой китель, звенящий наградами. Егор смотрел за этим облачением, и ему явственно слышалось, как в дедовском теле дрожит крошево боеприпасов — эти никогда не снимавшиеся ордена; осколки проворачиваются в мышцах, разрывая их при ходьбе, и натирают кости.

Отец учил гордиться дедом, и Егор гордился. Возвращаясь из школы, он срезал дорогу домой через тропинку, вьющуюся вдоль яблоневой аллеи по Рудненской. В каникулы они с пацанами могли подолгу прятаться здесь в ветвях деревьев, воображая себя то разведчиками, то караульными. В такие дни единственной пищей для них становились недозревшие ранетки: красно-бурые были терпко-сладкими, мелкие зеленые плоды наполняли рот едкой кислостью, а те, что покрупнее, стягивали язык и нёбо вяжущим вкусом. И все-таки Егор с благодарностью, с послушностью — и с гордостью — жевал эти ранетки. Аллея появилась по указу деда, когда тот командовал ТЭЧ. Он сам вышел с офицерами и солдатами высаживать еще молоденькие деревца. Дед любил, лелеял яблони с какой-то болезненной нежностью и тоской. По осени, уже уйдя на пенсию, он отправлялся белить известью стволы деревьев, оберегая их от заячьих покушений, хотя в военном городке зайцев отродясь не водилось.

В дачном поселке за Красным Партизаном только у домика их семьи росли такие пышные сирени. Дед высадил кусты в первый год после появления дачи, а на следующий они уже распустили свои белые, светло-фиолетовые, нежно-розовые четырехлистники. Весной дедовы сирени зацветали раньше остальных на улице, и он поутру, еще до прихода изнуряющей позднемайской жары, срезал несколько веток и вез их в автобусе до военного городка, чтобы подарить на день рождения внуку. Егор прятал лицо в аромате еще влажного букета и говорил: спасибо, дедушка. Отец учил гордиться дедом — настоящим героем, и Егор гордился — яблоневой аллеей, скидывавшей свой белый цвет на узкий тротуар, и нарядными кустами сирени.

Лишь в последний свой май дед поздравил Егора без букета. Дед тяжело поднялся на третий этаж. Он стоял на пороге их квартиры на Штабной, из-под кепки выбивались его редкие седые волосы. Он протянул килограмм говядины. Кусок мяса был завернут в нарядную бумагу, она промокла в нескольких местах, и кровяные пятна поползли по мелкому цветочному рисунку обертки. Дед вручил подарок, будто награду; это, как потом оказалось, был его последний подвиг. И единственный, о котором Егор наконец узнал.

Яблони, сирень, парадная форма, усталые ноги, молчание, звяканье осколков в теле — что вообще было известно ему о деде, кроме этих останков воспоминаний? Егору приходили на ум костяшки домино и шашки, игре в которые дед терпеливо учил; секретер, откуда можно было таскать исторические романы; густой дурман дешевого табака, стоявший в туалете, где дед курил, ленясь выходить на балкон; тихие, чтобы не слышала бабушка Моря, слова «возьми-ка конфетку из серванта». Еще вспоминалось хрупкое беспокойство, с каким дед искал Егора. Они тогда уезжали с дачи вдвоем. Егор вышел на остановку первым, дед запаздывал, закрывая теплицу и домик. Егор, крутясь на подножке автобуса, уговаривал водителя подождать — дедушка вот-вот придет. В конце концов двери рыжего ЛиАЗа с шипением сомкнулись. Спустя час дед нашел Егора сидящим на той остановке на КЖБИ, куда они обычно доезжали, возвращаясь с дачи, и пересаживались на другой автобус. Дед вылез из «копейки» дяди Лёхи, их соседа по поселку, и присел рядом. Он спросил:

— Ты запомнил, где нужно выходить?

— Ага, — Егор уткнулся взглядом в носки сандаликов.

— Мы могли уехать на следующем автобусе, — голос деда вибрировал от волнения, как дрожат стекла легковой машины от проехавшей рядом фуры. — Больше так не делай.

— Извини, дедушка.

Если бы дед продолжал ездить за рулем, всего этого можно было бы избежать. Но к тому времени он уже три года катался пассажиром, а свой «москвич» передал тете Вале. Теперь покореженный остов машины, отнимая место, стоял в гараже № 152 в ГСК «Пилот», и бабушка Моря при виде разбитого автомобиля всякий раз повторяла: «Ох, Валентина-Валентина!» В присутствии «москвича» бабушка всегда называла тетю Валю полным именем.

Подарив машину, дед сохранил за собой гараж. Кирпичный блок, зажатый в углу второго ряда ГСК, был первым в их семье. Ячейки по соседству выдавали своих владельцев внутренним обустройством, дедов гараж, казалось, оставался немногословен, как и сам дед. Егор заходил в ворота и с порога словно слышал привычное дедово «не о чем тут говорить».

И все-таки 152-й гараж кое-что говорил. Он рассказывал о бабушке Море, точно дед передал ей в управление часть этого мужского мира. Как и в других гаражах, в дедовом тоже был погреб, дна которого не было видно. Но, в отличие от других женщин, смирно кормивших яму овощами и закрутками, бабушка Моря всегда спускалась в это хранилище сама. Ее дыхание, утяжеленное схождением в сырую впадину, приглушали земляные стены, укрепленные как блиндаж. Внизу она приступала к расстановке банок и сортировке урожая с дачи. К этому процессу бабушка Моря подходила со всей тщательностью, отрепетированной сначала домашним трудом, но до безупречности отшлифованной на службе в батальоне обеспечения.

Дед не сразу отпустил ее туда работать. Валя (еще не ставшая тетей Валей) перешла тогда в старшие классы. Стас (не превратившийся еще в дядю Стаса) учился в средних. Толику же, будущему отцу Егора, едва исполнилось девять. Ежеутренне бабушка Моря будила их по очереди; она проверяла, поднялся ли по будильнику дед (встал, делает разминку с гантелями). Она металась меж ими четырьмя, инспектируя фартук и манжеты, пересчитывая пуговицы на сыновних формах и на мужнином кителе; проверяла свое отражение в начищенных дедовых полуботинках.

Бабушка Моря регистрировала приход и расход всего в их доме так, как прежде была обучена делать на курсах бухгалтеров, которые она успела окончить до свадьбы. Проводив детей на учебу и дедушку на службу, она дробила свой день между стоянием в очереди, получением продуктов, делением драгоценного пайка, готовкой, стиркой, уборкой, обедом, снова уборкой, снова готовкой. В промежутках она кричала с кухни пришедшему из школы Толику, как будет потом кричать и Ире, и Егору: сядь прямо! И Толик, делавший уроки за большим столом в зале, ерзал на скрипучем стуле и крутил головой, пытаясь распознать, где прячется внимательный материнский взгляд. Может, надзорный инструмент скрыт в плетении узоров настенного ковра?

Обо всем этом Егору говорила тетя Валя. Она рассказывала, как, закрывая за детьми и мужем дверь, бабушка проделывала серию своих ежедневных хозяйственных ритуалов — и выла белугой. Она бросалась на стены и царапала их, оставляя в известке крошащиеся борозды. Каждый день бабушка Моря стачивала таким образом свои ногти, но за ночь они снова отрастали. К моменту, когда она утром шла проверять, поднялся ли после сна дед (встал, делает разминку с гантелями), ногти ее были уже остры и зудели, к завтраку они начинали загибаться и карябать ладони. Ссадины и счесины, оставленные на стенах, бабушка Моря прятала под коврами. Она очень любила ковры.

Егор слушал рассказ тети Вали и запускал руку под один из ковров, в котором, как он тоже был убежден, скрывался бабушкин надзорный инструмент — через него та видела любые изменения осанки. Егор нащупывал в стене свидетельства — борозды и трещины — и прикидывал, какой длины были ногти бабушки Мори по утрам, пока ее не отпустили работать. Он воображал, как она раздирает дом изнутри, того и гляди процарапает стены насквозь, а соседка по лестничной площадке раздраженно стучит по батареям: Маргарита Ивановна, не трогайте несущие конструкции!

Наконец, дед позволил бабушке Море выйти на работу. Он взял с нее слово: дети должны быть накормлены, еда вовремя накрыта на стол, а квартира ухожена. Так бабушка оказалась в части батальона обеспечения в военном городке, куда ее устроил дед. Теперь она регистрировала приход и расход того, что было не только в ее доме, но и в гарнизоне: автомобильного и авиационного транспорта, военной техники и других материальных ценностей, запасных частей, оборудования и инструмента, складов для их хранения, расхода горючего и смазочных материалов, количества путевых листов и книг учета. Прибыло — убыло, выдали — забрали, сломали — починили, имели — не хранили, потеряли — плакали.

Бабушка Моря следила за выдачей амуниции с прилежной хозяйственностью, не делая различия между армейским снаряжением и куском халвы, купленным с трудом и поделенным на равные части между детьми. Ее служебные привычки, тянувшиеся из быта, вернулись в дом с удвоенной, утроенной силой. Маленькую кладовку в квартире на Гвардейской бабушка закрывала на ключ, а тот хранила в своем халате. Содержимое вынималось из запасника по особенным, большим семейным праздникам. Ключ от серванта бабушка Моря оставляла торчащим в скважине, но он коварно скрипел, когда его проворачивали в замке, чтобы пролезть к вазочке с конфетами. Бабушка Моря улавливала этот доносительский скрежет из любой точки квартиры, тут же включала свой надзирательный инструмент, встроенный в узоры настенного ковра, и Егор слышал: не таскай сладости! Лишь деду было под силу открыть сервант тихо и разрешить взять угощение. Выбор оказывался богатым: помадки засохли и покрылись белым налетом, «Раковые шейки» раскрошились, «Золотой ключик» лип к зубам, как свежий гудрон к подошвам сандалий, на «морских камешках» потрескалась глазурь — конфеты лежали в вазочке слишком долго, прежде чем их позволяли съесть.

Разрешение требовалось и для снятия пробы с куста клубники на даче, и тем более для всего, что поглощал погреб в гараже. Бабушка Моря при каждом спуске на дно этого земляного склада пересчитывала закрутки, закатки, консервы, банки, бочонки, бутылки, мешки, связки, пучки, узелки, охапки. Ничего из этого она не позволяла трогать. Необходимо было получить одобрение на выдачу и употребление в пищу варенья из жимолости или помидоров в собственном соку, словно они тоже являлись старательно охраняемой материально-технической базой. Без контрольного листа и завизированной заявки вход в погреб был запрещен.

Егор однажды сам спустился в яму и поднял оттуда наверх банку любимого вишневого компота двухлетней выдержки (год закрутки педантично фиксировался на крышке). Бабушка Моря заметила его с верхней ступеньки лестницы, она поджала свои тонкие морщинистые губы.

— Нужно спрашивать разрешения, — услышал Егор ее сухой голос. Уши у Егора загорелись стыдом. Банка компота вернулась в погреб.

Отец был единственным допустимым нарушителем бабушкиного порядка. Его гараж, 153-й, с дедовым связывал маленький кирпичный ход, по которому отец, как по тайному тоннелю, таскал из погреба закуски. Он проделывал это не раз, даже когда в его блоке появилась собственная яма для хранения. Бабушка Моря не выговаривала отцу Егора за эти партизанские вылазки. И никогда в таких случаях она не называла отца полным именем («Ох, Анатолий-Анатолий!»), как делала при виде разбитого тетей Валей «москвича». Бабушка Моря отцу прощала всё и сама ему повиновалась. И потому она не могла бы, как дед, прийти в квартиру на Штабной, подняться на третий этаж, стоять на пороге, протянуть Егору кусок мяса в нарядной бумаге, промокшей в нескольких местах.

Бабушка Моря продолжала носить в своем халате ключ от кладовки, чутко прислушивалась к скрипу в замочной скважине серванта и берегла погреб от любых покушений, кроме отцовых. Она открыла свое домашнее хранилище, когда умер дед, когда рядом с дедом лег отец Егора. Она отперла дверцу и вытащила с полок варенье из жимолости. Бабушка Моря протянула банку Егору, и тот поднял ее, чтобы посмотреть на просвет. Внутри застрял ком темно-фиолетового сахара.