Один из способов понять экономические модели - рассматривать их как басни. В этих коротких рассказах обычно действуют немногочисленные герои, живущие в безымянном, обобщённом месте, действия и взаимодействия которых приводят к исходу, служащему своего рода уроком. Басня - это воплощённая простота: контекст, в котором разворачивается история, обрисован очень приблизительно, а действия персонажей обусловлены стилизованными мотивами, такими как жадность или ревность. Басня не стремится к реалистичности и не имеет целью дать полную картину жизни персонажей. Она жертвует реализмом и многозначностью ради ясности сюжетной линии. Важно отметить, что у басни всегда есть понятная мораль: честность - лучшая политика; хорошо смеётся тот, кто смеётся последним; беда не приходит одна; не бей лежачего и так далее.

Да, экономические модели похожи на басни. Они просты, и действие в них происходит в абстрактной обстановке. Они не претендуют на реалистичность большей части своих предпосылок. И хотя в них вроде бы действуют реальные люди и фирмы, поведение главных героев очень стилизованно. Неодушевлённые объекты ("случайные шоки", "экзогенные параметры", "природа") часто участвуют в модели и направляют ход событий. Сюжетная линия построена вокруг очевидных взаимосвязей причин и следствий. И мораль, или, как говорят экономисты, выводы для государственной политики, обычно довольно очевидна: свободные рынки эффективны, оппортунистическое поведение в стратегическом взаимодействии может ухудшать положение всех его участников, стимулы имеют значение и так далее.

Может показаться, что сравнение экономических моделей с баснями принижает их "научный" статус. Но привлекательность моделей отчасти основана на том, что они работают в точности так же, как басни. Студент, узнавший о концепции баланса спроса и предложения, надолго сохранит уважение к власти рынков. Разобравшись в сути дилеммы заключённых, вы уже никогда не сможете рассматривать вопросы кооперации по-прежнему. Даже если отдельные подробности забудутся, модель будет служить шаблоном для понимания и объяснения мира.

Басен очень много, и каждая даёт образец действий для какого-то стечения обстоятельств. Вместе взятые, морали всех басен могут показаться противоречащими одна другой. Мы должны решать, применима ли басня в данной ситуации. Экономические модели требуют того же. В обоих случаях необходимо приложить усилия, чтобы экстраполировать их результаты там и тогда, когда нам это будет нужно. В свою очередь, качественная экстраполяция требует сочетать разумный выбор, данные из других источников и упорядоченные рассуждения. Сила обоих видов эксперимента - мысленных и лабораторных - в том, что они дают нам знание о мире за пределами тех рамок, в которых проводится эксперимент, благодаря нашему умению выявлять сходства и прослеживать соответствия между разными ситуациями.

При создании экономических моделей, как и моделей физических, применяется аналогичный способ изоляции, отделения и идентификации. Главное различие в том, что в лабораторном эксперименте целенаправленно манипулируют физической средой, чтобы достичь изоляции, необходимой для наблюдения причинной связи, тогда как в моделях это достигается благодаря манипуляциям с предпосылками. Модели выстраивают умозрительные среды, чтобы протестировать гипотезы.

Как отмечает философ науки Нэнси Картрайт, "критиковать экономические модели - как критиковать Галилея за то, что в экспериментах с катящимся шаром он использовал доску, отшлифованную для максимального снижения трения". 

Австрийский физик Вольфганг Паули, первооткрыватель квантовой физики, был известен своей требовательностью и язвительным остроумием. Будучи молодым и никому не известным студентом, он однажды сопроводил реплику Эйнштнейна на коллоквиуме таким замечанием: "Знаете, то, что говорит этот мистер, не так уж глупо". Паули особенно критически относился к доказательствам с претензией на научность, но плохо сформулированным и не допускающим практической проверки. Когда один начинающий физик показал ему подобную работу, он ответил: "Это даже не дотягивает до ошибочного".

Паули имел в виду, что правильность работы невозможно проверить, поскольку в ней нет ясного, связного доказательства. Предпосылки, причинно-следственные связи и выводы были прописаны столь невнятно, что предполагаемый научный вклад работы становился недоказуемым ни при каких обстоятельствах. Невзирая на мою очевидную пристрастность, и да простят меня коллеги-неэкономисты, отмечу, что темноты такого рода намного реже встречаются в экономической науке, чем в прочих гуманитарных дисциплинах.

Экономическая наука - просто упорядоченная интуиция; интуиция, которая приобретает ясность за счёт логики и подкрепляется за счёт убедительных свидетельств. Как писал выше упомянутый Эйнштейн, "вся наука является не чем иным, как усовершенствованием повседневного мышления". Лучшие образцы экономических моделей предлагают лишь подобное усовершенствование - и ничего более.

Оксфордский экономист Ха-Джун Чанг объясняет это так: "95% экономической теории - это всего лишь здравый смысл, которому придали сложный вид с помощью специальной терминологии и математики".

Мы по-прежнему ведём бесконечные споры о том, что на самом деле имели в виду Карл Маркс, Джон Кейнс или Джозеф Шумпетер. И хотя все трое внесли гигантский вклад в экономическую науку, они формулировали свои модели преимущественно в словесной форме. Напротив, никто не ломает копья в спорах о том, что имели в виду Пол Самуэльсон, Джо Стиглиц или Кен Эрроу в теоретических работах, которые принесли им Нобелевские премии.

Второе достоинство математики - она обеспечивает внутреннюю последовательность модели. Попросту говоря, она гарантирует, что выводы следуют из предпосылок. Некоторые доказательства требуют осторожности, особенно из-за когнитивных искажений. Экономисты используют математику не потому, что они очень умные, а потому, что они недостаточно умные.

У Альфреда Маршалла, учителя Джона Кейнса, было отличное правило: использовать математику как удобный язык для изложения модели, затем перевести на обычный английский, а затем выбросить всю математику. Словесно выраженные доказательства, которые кажутся интуитивно понятными, после тщательного математического разбора часто оказываются несостоятельными или неполными. Дело в том, что "словесная форма" позволяет игнорировать неочевидные, но потенциально значимые связи.

Правда, что слишком многие экономисты теряют голову от математики и забывают о её инструментальной природе. Избыточная формализация - математика ради математики - встречается в экономике сплошь и рядом. Некоторые направления экономической науки, такие как собственно математическая экономика, больше напоминают прикладную математику, чем какую-либо из наук об обществе. Для них отправной точкой становится не реальный мир, а другая математическая модель. Вот как начинается аннотация к одной из работ этого направления: "Мы определяем новые характеристики вальрасианского равновесия ожиданий, основанного на механизме вето, в условиях различных информационных экономик с полным и конечным пространством агентов". Один из ведущих и наиболее математически ориентированных экономических журналов, Econometrica, в какой-то момент ввёл мораторий на теорию "социального выбора" - абстрактные модели механизмов голосования - поскольку статьи в этой области стали настолько математически сложными, что были понятны лишь посвящённым, и утратили связь с политической жизнью.

Прежде чем сурово осудить подобные работы, стоит отметить, что ряд самых полезных прикладных применений экономики основывались на моделях, очень сильно нагруженных математикой и совершенно непонятных внешнему наблюдателю. Теория аукционов, основанная на абстрактной теории игр, практически неприступна даже для многих экономистов. Однако на её основе были сформулированы принципы аукционов, с помощью которых американской Федеральной комиссии по связи удалось максимально эффективно распределить национальный частотный спектр между телеком-компаниями и привлечь в федеральный бюджет 60 млрд долларов.

Хорошие новости состоят в том, что, вопреки распространённому мнению, математика ради математики не позволит вам далеко продвинуться в экономической науке. Ценится "умная математика": умение по-новому подойти к давно известной проблеме, найти решение неподдающейся проблемы или предложить новый подход к эмпирическому исследованию содержательной проблемы. На самом деле акцент на математических методах в экономике уже давно прошёл свой пик. Сегодня в ведущих журналах намного приветливее принимают эмпирически ориентированные или политически релевантные модели, чем чисто теоретические упражнения в математике. "Звёзды" своей профессии и наиболее часто цитируемые экономисты - не гении математики, а те, кто пролил свет на общественно значимые вопросы, такие как бедность, государственные финансы, экономический рост и финансовые кризисы.

В 2010 году два известных экономиста, Кармен Рейнхарт и Кеннет Рогофф, опубликовали работу, ставшую поводом для политической битвы с очень высокими ставками. Из работы следовало, что уровень госдолга выше 90% ВВП значимо замедляет экономический рост. Политики-консерваторы в США и чиновники Евросоюза уцепились за эту статью в надежде обосновать свои постоянные призывы к режиму жёсткой экономии в финансовой сфере.

И тогда Томас Хернтон, аспирант Массачусетского университета, Амхёрст (не путать с MIT!), сделал то, что учёные должны были делать "на автомате": он повторил расчёты и подверг критике. Помимо относительно маловажной ошибки в расчётах, он обнаружил несколько методологических решений, которые ставили под вопрос устойчивость результатов работы. Хотя величина долга и темпы роста оставались отрицательно скоррелированными, свидетельства в пользу 90% порога оказались довольно слабыми. К тому же корреляция могла возникнуть потому, что низкие темпы роста вели к высокой задолженности, а не наоборот.

СМИ часто представляли это столкновение как историю о том, как двое всемирно известных гарвардских профессора оказались побиты аспирантом из среднего университета. Это сильное преувеличение. Но данный конфликт иллюстрирует важный аспект экономической науки, роднящий нашу профессию с другими науками: в конечном счёте значение научной работы определяется не принадлежность к организациям, статусом или связями автора; оно зависит от того, насколько работа соответствует требованиям дисциплины к исследованиям. Авторитет работы следует из её внутренних качеств - насколько она удачно построена, насколько убедительны доказательства, а не из личности, знакомств или идеологии, которую разделяет исследователь. И поскольку эти стандарты известны всем представителям профессии, каждый может указать на слабую работу и назвать её таковой.

Быть может, это не особенно впечатляет, но лишь до тех пор, пока вы не осознаёте, как это необычно на фоне многих других общественных или большинства гуманитарных наук. В этих областях крайне редко возможна ситуация, когда аспирант выигрывает спор, подвергая сомнению работы ведущих учёных. Но благодаря моделям, облегчающим выявление ошибки, в экономической науке это может сделать каждый.

У такой очевидной демократичности есть оборотная сторона - уже не столь благотворная. Поскольку экономисты пользуются единым языком и методами, они склонны игнорировать или отвергать точку зрения неэкономистов. Критиков не принимают всерьёз (какая у вас модель? какие у вас данные?), пока они не выразят готовность следовать правилам экономистов. Только настоящие "члены клуба" рассматриваются как приемлемые участники экономических дебатов - отсюда парадоксальная ситуация: экономисты очень чувствительны к внутренней критике, но крайне малочувствительны к критике извне.

Безусловно верно, что экономисты говорят о рынках лучше, чем следует. Они думают, что понимают, как работают рынки, и опасаются, что этого не понимает бОльшая часть публики, причём оба эти предположения в значительной степени верны. Они знают, что провалы рынков могут принимать самые разнообразные формы, но считают, что общественность зачастую неверно информирована и преувеличивает масштабы проблем, так что экономисты склонны чрезмерно защищать рынки. Предложение и спрос, рыночная эффективность, сравнительные преимущества, стимулы - все эти "коронные бриллианты" нашей профессии нуждаются в защите от невежественных масс. Ну или так принято считать.

Превознесение роли рынков в общественных дискуссиях сегодня почти вошло в профессиональную обязанность экономиста. Поэтому их публичные выступления могут разительно отличаться от их же высказываний во время обсуждений внутри профессии. В кругу коллег недостатки рынков и способы улучшить положение дел с помощью экономической политики - законный предмет обсуждения. Именно новые и впечатляющие демонстрации провалов рынка создают их авторам репутацию в науке. Однако на публике экономисты склонны смыкать ряды и поддерживать свободные рынки и свободу торговли.

В результате возникает синдромом "варвары у ворот". Те, кто хочет ограничить рынки - организованные лоббисты крупных монополий, коррумпированные политики и им подобные, тогда как те, кто хочет освободить рынки, даже когда ошибаются, - имеют добрые намерения и поэтому намного менее опасны. Принимающий сторону первых подкрепляет позиции варваров, а принимающий сторону вторых в худшем случае добросовестно заблуждается без особого вреда делу.

Проблему усугубляет тот факт, что общепринятая практика не требует от экономистов изучать, при каких обстоятельствах их модели могут оказаться полезными. Если спросить экономиста напрямую, он сможет до мельчайших подробностей воспроизвести предпосылки, соблюдение которых необходимо для получения определённого результата; в конце концов, в этом и есть сущность моделирования. Но спросите, какой стране подходит выбранная модель - Таиланду или Боливии, или какому рынку она больше соответствует - рынку кабельного телевидения или рынку апельсинов, и им будет очень непросто дать внятный ответ. Стандарты профессии требуют, чтобы при создании модели были сделаны лишь самые общие утверждения о её релевантности реальному миру. Определение конкретных обстоятельств, в которых модель может помочь в понимании действительности, остаётся на долю читателя или пользователя. Наличие такого "поправочного коэффициента" повышает вероятность неправильного использования моделей. Вырванные из первоначального контекста, они могут быть использованы там, где это неуместно.

Неприятности происходят, когда экономисты начинают считать одну из моделей единственно верной. Тогда нарратив получает собственную жизнь и отделяется от условий, в которых был сформулирован. Он превращается во всеобъемлющее объяснение, которое исключает альтернативные, и возможно более полезные, повороты сюжета. К счастью, противоядие существует - внутри самой экономической науки. Чтобы поправить дело, экономистам следует вернуться в учебные аудитории и освежить в памяти иные модели в своей коллекции.

Экономическую науку обвиняют в неспособности предсказывать. Как заметил Джон Гэлбрейт (сам экономист), бог создал экономические прогнозы, чтобы обелить астрологов. Доказательством может служить глобальный финансовый кризис 2008 года: он случился как раз тогда, когда большинство экономистов уверовали в наступление вечной макроэкономической и финансовой стабильности.

Но ни одна общественная наука и не должна претендовать на прогнозирование, как не должна и оцениваться на этом основании. Направление социальных изменений невозможно предсказать. На них влияет слишком много факторов. Самое лучшее, чего можно ожидать от экономики и прочих общественных наук, - это условные прогнозы: к каким результатам приведут отдельные изменения, по одному за раз, при условии неизменности прочих факторов. Вот с этим хорошая модель справляется. Она может дать примерное понимание, каким будет результат конкретных крупномасштабных изменений. Проблема в том, что часто мы не можем ни определить, какие из возможных изменений действительно произойдут, ни уверенно судить об их относительном вкладе в итоговый результат. В таких случаях от экономиста требуется осторожность и умеренность вместо самонадеянности.

Экономисты временами утрачивают осторожность и делают заявления намного более широкого характера, чем позволяет их профессия. Многие из них предполагают неявные ценностные суждения. Говоря, что нельзя ограничивать внешнюю торговлю, можно переносить производство за рубеж, нужно отменить сельскохозяйственные субсидии - экономисты выносят суждения по вопросам, ответы на которые не могут быть получены с учётом одних только соображений эффективности. С ними неразрывно связаны соображения законности, этичности, справедливости и равного распределения благ. Справедливо ли требовать либерализации торговли, если от неё выигрывают преимущественно богатые, а проигрывают - бедные? Те 90 и более процентов экономистов, которые с этим согласны (по опросам в США), должны или не догадываться о подобных вопросах, или систематически оценивать их как второстепенные по сравнению с соображениями эффективности.

Поскольку в ходе обучениям экономистам преподают только один приём сравнительной оценки альтернативных состояний - через призму эффективности распределения ресурсов, они особенно склонны совершать эту ошибку каждый раз, когда к ним обращаются за комментариями по поводу государственной политики. Они часто не видят разницы между эффективностью и прочими общественно значимыми целями.

Как напоминает Альфред Хиршман в своей книге "Страсти и интересы", мыслители XVII и XVIII веков полагали, что мотив погони за прибылью пересилит низменные мотивы поведения, такие как склонностью к насилию и господству над другими людьми. Победит doux commerce, "торговля, смягчающая нравы". Монтескьё говорил: "Везде, где нравы кротки, есть и торговля, и везде, где есть торговля, там и нравы кротки". 

Философы прошлого приветствовали распространение рынков не по соображениям эффективности или расширения материальных ресурсов, а потому, что полагали, что рынки сформируют более этичное и гармоничное общество. Парадоксальным образом, три века спустя рынки стали ассоциироваться в глазах многих с моральным разложением. И как сегодняшние защитники рынков переоценивают роль эффективности, так и их критики не учитывают разнообразные способы, которыми рынки вносят вклад в формирование духа сотрудничества.

Одна из самых частых претензий к экономической науке называет её частным клубом, где посторонним не рады. Критики считают, что такая эксклюзивность изолирует дисциплину и закрывает возможности для альтернативных подходов. Они заявляют, что экономическая наука должна стать более инклюзивной, более плюралистической и более открытой к неортодоксальным подходам.

Именно этот критический довод часто можно услышать от студентов, что отчасти обусловлено особенностями преподавания экономической науки. Например, осенью 2011 года группа студентов Гарварда организовала протест, покинув аудиторию во время занятий по вводному курсу Econ 101, который вёл Грег Мэнкью. Их не устраивало, что курс под видом экономической науки пропагандирует консервативную идеологию и способствует сохранению социального неравенства. Мэнкью отверг доводы протестующих как "плохо информированных". Он отметил, что у экономической науки нет идеологии; она лишь предлагает методы, позволяющие нам мыслить здраво и получать верные ответы, и на даёт раз и навсегда установленных выводов в отношении государственной политики.

Преподавателей экономики обвиняют в чрезмерной узости и идеологической зашоренности потому, что экономисты - худшие враги самих себе в деле представления дисциплины посторонним. Вместо того чтобы дать слушателю представления о полном спектре направлений, предлагаемых их наукой, они рассказывают преимущественно о канонических моделях, которые акцентируют лишь один набор рекомендаций. Это особенно заметно во вводных курсах, которые акцентируют лишь один набор рекомендаций. Это особенно заметно во вводных курсах, где преподаватель стремился показать, как работают рынки. Как замечает Саймон Рен-Льюис из Оксфорда: "Один из огорчительным моментов в преподавании экономической науки состоит в том, что часто студенты не видят бОльшую часть всего интересного, что происходит в дисциплине". Можно ли винить студентов в требовании показать альтернативные подходы?

Экономист, врач и архитектор едут в купе и спорят о том, кто бог по профессии. Врач замечает, что Ева была создана из ребра Адама, так что он должен быть хирургом. Архитектор говорит: "До Адама вселенная была создана из хаоса, и чтобы её упорядочить, нужен был архитектор". Экономист: "А откуда, по вашему, взялся хаос?"