[RWBY] Глава 2
docx
Глава 2.docx21.40 Kb
docx
Глава 2.5.docx12.12 Kb
Пробуждение на следующее утро после национализации приюта началось не с привычного колокольчика старого вахтера, а с пронзительного милицейского свистка и грохота кованых сапог по дощатому полу.
В проходах между двухъярусными нарами стояли четверо надзирателей из ведомственной стражи Министерства Попечения. Поверх серых суконных мундиров на них были надеты плотные кожаные передники, какие обычно носят мясники на бойне, а в руках стражники сжимали увесистые дубинки.
— Подъем, иждивенцы. Пять минут на сборы и построение в коридоре. Кто останется на койке после второго свистка, лишается утреннего пайка и получает десять горячих по спине.
Старший смены говорил без всякой злобы, ровным, скучающим голосом.
Я скатился со второго яруса одним из первых, быстро натянул сапоги, спрятал свой складной нож поглубже в потайной карман под подкладкой пальто и намотал на шею кусок серого шарфа. Вокруг меня сонно копошилась сотня обитателей третьего барака. Вчерашняя внезапная смена власти еще не до конца уложилась в головах уличной вольницы, поэтому с задних рядов то и дело доносилась глухая матерщина.
Один из тех двух уголовников, что пытались снять с меня сапоги в умывальной в первый вечер, высокий жилистый детина по кличке Хорь, демонстративно развалился на нижней койке и сплюнул на пол прямо перед носками начищенных сапог надзирателя.
— Слышь, начальник. Мы к старику Фогелю нанимались в теплом цеху гайки точить, а не под свисток бегать. Шел бы ты со своим построением к чертовой бабушке, на улице метель воет.
Надзиратель даже не стал вступать в дискуссию. Он сделал короткий, экономный замах, и дубинка со свистом опустилась прямо на ключицу сидящего уголовника. Раздался глухой шлепок, за которым последовал короткий хруст. Хорь мешком повалился набок, хватая ртом воздух и зажимая ушибленное плечо, а стражник перешагнул через его ноги и спокойно ударил дубинкой по железной стойке кровати.
— Две минуты до второго свистка. Пошевеливайтесь, господа рабочие. Казна не намерена отапливать это здание ради вашего сна.
Больше желающих качать права в третьем бараке не нашлось. Через полторы минуты вся сотня человек, включая бледного, кусающего губы Хоря, стояла в две шеренги в холодном каменном коридоре.
На завтрак нам выдали точно такую же густую сероватую баланду, что и накануне вечером, только на этот раз вместо перловки в оцинкованных баках плавала разваренная брюква с мелкими волокнами какой-то жесткой солонины. Тот же самый странный, чуть горьковатый аромат миндаля поднимался над мисками вместе с паром.
Сидевший слева от меня за длинным сбитым из досок столом старый слесарь Отто помешал жижу оловянной ложкой, понюхал ее и подозрительно нахмурил кустистые седые брови.
— Бром они туда сыплют, что ли, как для новобранцев в казармах, — тихо пробормотал старик, наклоняясь к моему уху. — При прежнем государе такую дрянь штрафным ротам в котел мешали, чтобы солдаты по бабам не бегали и на офицеров волком не смотрели. Только у брома вкус соленый, а тут будто аптечной микстурой от кашля несет.
— Не ешь, если сомневаешься, — так же тихо ответил я, разглядывая мутную пленку на поверхности своей порции.
— Ага, не ешь. На двадцатиградусном морозе с пустым брюхом ты, Йован, к обеду сам под рельсы ляжешь, — вздохнул Отто и отправил первую ложку в рот. — Ничего, переварим. Наше брюхо и не такую казенную отраву видало.
Старик был прав. Выходить на десятичасовую смену с ломом в руках на голодный желудок было чистым самоубийством, а мои припрятанные в пальто банки с олениной оставались неприкосновенным запасом на крайний случай. Пришлось зажать волю в кулак и выхлебать миску до дна.
Почти сразу после завтрака на языке снова появилось легкое металлическое онемение, а через полчаса, когда нас вывели во двор и пересчитали по головам, я заметил странную перемену в собственном теле. Холодный ветер по-прежнему сек лицо колючей снежной крупой, но привычного внутреннего сжатия и раздражения от того, что приходится стоять на морозе под конвоем, почему-то не возникало. В груди разлилась теплая, чуть ленивая тяжесть, словно после стакана крепкого портвейна, только голова при этом оставалась абсолютно трезвой.
Каждому из нас выдали на руки круглую латунную бирку на суровой бечевке с выбитым порядковым номером. Мне достался номер «Д-348». Буква означала принадлежность к Четырнадцатой Королевской строительной дружине.
Ровно в семь утра ворота бывшей мануфактуры со скрипом распахнулись, и нашу колонну погнали по заснеженным улицам Нижнего Яруса в сторону Северного железнодорожного узла.
Дневной Мантл производил еще более давящее впечатление, чем ночной. Город строился ярусами вдоль гигантской скальной гряды, уходящей вершинами в свинцовые тучи. Внизу, в котловине, куда почти не пробивался солнечный свет, громоздились бесконечные ряды угольных складов, кирпичных казарм, чугунолитейных цехов и сортировочных станций. Над головой, опираясь на циклопические каменные быки, тянулись многоярусные виадуки, по которым с грохотом шли составы с рудой и военными грузами для Верхнего Города.
Пока наша серая колонна месила сапогами промерзший шлак вдоль железнодорожной насыпи, мимо нас по параллельной ветке медленно прополз тяжелый бронепоезд. Это было настоящее чудовище местной инженерной мысли: паровоз и четыре платформы были зашиты в двухдюймовые клепаные листы вороненой стали, из орудийных башен торчали короткие толстые стволы гаубиц, а на открытых площадках за щитками станковых пулеметов стояли гвардейские стрелки в длинных овчинных тулупах и стальных нагрудниках. На борту головной бронеплощадки белой краской было выведено название: «Карающая Длань Солитаса».
— К южным портам гонят, — глухо заметил шагавший рядом со мной Отто, провожая взглядом закованный в броню состав. — Третий эшелон за неделю. Видать, не договорились наши господа министры с вейлским королем насчет западных факторий. Весной большая кровь будет, помяни мое слово.
Место нашей работы представляло собой длинный, заваленный обледенелым щебнем пустырь вдоль запасных путей, где строители прокладывали резервную магистраль парового отопления для складского комплекса королевского арсенала.
Задача перед нашей сотней стояла простая и тупая, как казенный устав: нужно было вручную продолбить в вечной мерзлоте траншею глубиной в человеческий рост и шириной в два шага на протяжении полутора верст. Обычной лопатой здешний грунт, схваченный льдом и перемешанный с битым камнем, взять было невозможно. Работали парами: один держал тяжелое стальное зубило на длинной деревянной рукояти, второй со всей дури бил по шляпке зубила пудовой кувалдой, откалывая от стенок канавы куски мерзлой земли, а следом шли люди с ломами и широкими совками.
На особо твердых участках, где в грунте попадались гранитные валуны, десятники из вольнонаемных инженеров применяли дешевый промышленный Прах.
Я с огромным интересом наблюдал за этой процедурой со дна траншеи. Десятник в потертой меховой шапке бурил в камне узкую скважину ручным коловоротом, засыпал туда горсть грубого, грязно-рыжего кристаллического порошка из жестяной банки, вставлял короткий медный капсюль и отходил на десять шагов, дергая за проволоку вытяжного запала.
Раздавался глухой, утробный удар без пламени, больше похожий на взрыв глубинной бомбы под водой. По подошвам сапог пробегала ощутимая дрожь, из трещин в граните вырывалось облачко едкого рыжего дыма с запахом озона и жженой серы, а сам валун рассыпался на ровные куски, покрытые странным горячим шлаком.
— Не стой под ветром, Йован, — одернул меня Отто, утягивая за рукав пальто подальше от оседающего рыжего облачка. — Это отходы от перегонки огненного Праха, техническая пыль третьего сорта. Вдохнешь раза три такую взвесь полной грудью, и к вечеру будешь собственными легкими в платок плеваться. Господам подрядчикам динамит закупать дорого, вот они и жгут шахтный мусор за наш счет.
Первые три дня на рытье траншеи превратились в монотонную пытку для мышц. К вечеру ладони даже сквозь суконные рукавицы стирались в водянистые мозоли от рукояти кувалды, поясница гудела так, будто в позвоночник загнали раскаленный гвоздь, а пальцы ног в сапогах теряли чувствительность уже к полудню.
Но на четвертый день началось самое странное.
Вечернюю и утреннюю баланду в бараке сделали заметно гуще, а миндальный привкус перестал казаться противным. И вместе с этим из жизни третьего барака и всей нашей Четырнадцатой дружины стали стремительно исчезать звуки.
Сначала прекратились вечерние споры из-за мест у горячей паровой трубы. Те самые блатные, которые еще неделю назад готовы были выколоть соседу глаз за лишнюю затяжку махорки или кусок хлеба, теперь молча сидели на своих койках, сложив натруженные руки на коленях, и часами смотрели в побеленную стену.
На шестой день работ на соседнем участке траншеи сорвалась с деревянных козел тяжелая чугунная труба паропровода. Сорвалась неудачно, придавив ступню тому самому уголовнику Хорю, которому в первый день надзиратель расшиб ключицу. Кости плюсневой части в прохудившемся сапоге раздробило в кашу, кожа лопнула, и на серый лед выплеснулась густая темная кровь.
По всем законам человеческой физиологии Хорь должен был заорать благим матом, забиться в судорогах или потерять сознание от болевого шока.
Вместо этого бывший налетчик просто опустился на задницу в мерзлую грязь, тупо посмотрел на свою размозженную, вывернутую под неестественным углом ступню и тихим, совершенно ровным голосом произнес:
— Господин десятник. У меня нога сломана. Я не могу дальше копать.
Ни стона, ни слез, ни даже гримасы страдания на сером небритом лице. Только чуть расширенные зрачки и ровное, спокойное дыхание. Стоявшие рядом работяги даже не повернули голов, продолжая в том же ритме поднимать и опускать кувалды.
Я стоял в пяти шагах от места происшествия, опираясь обеими руками на ледяной черенок лома, и смотрел, как двое санитаров грузят молчащего Хоря на брезентовые носилки.
В голове мелькнула вялая, ленивая мысль о том, что с ногой у парня вышло нехорошо, но развить ее не получилось. Внутри черепной коробки будто набили плотной промасленной пакли. Мне было абсолютно все равно. Захотелось просто отвернуться к своей куче мерзлого щебня и продолжить бить ломом в одну и ту же точку, потому что так было проще и спокойнее.
Мои руки сами подняли тяжелую железку, занесли ее над трещиной во льду и опустили вниз. Раз. Два. Три.
На четвертом ударе, когда тело окончательно вошло в монотонный рабочий автоматизм, внутри что-то мягко щелкнуло, словно соскочившая с паза шестеренка.
Я вдруг обнаружил, что смотрю на собственную ссутуленную спину в сером суконном пальто со стороны, примерно с полметра над своим же правым плечом.
Ощущение было до странности естественным. Там, внизу, в промерзшей траншее, стояла моя физическая тушка. Ее мозг, наглухо залитый казенной химией из утреннего котла, продолжал тупо и послушно выполнять базовую команду: поднимать и опускать стальной лом, дышать через нос и не обращать внимания на холод. Внутри этого тела не осталось ни страха, ни злости, ни даже нормальной способности связать два сложных предложения.
Зато здесь, снаружи, куда меня плавно выдавило из онемевшей мясной оболочки, царила абсолютная, звенящая ясность.
Никакой ваты в мыслях, никакой химической сонливости. Я воспринимал окружающий мир с пугающей четкостью: видел каждую трещинку на граните, слышал размеренный стук десятков сердец вдоль канавы и совершенно холодно, без тени человеческих эмоций понимал всю суть происходящего. Стоило мне попытаться втянуться обратно в тело, как сознание тут же начинало вязнуть в густом, отупляющем сиропе препарата. Стоило отпустить хватку и позволить тушке работать на чистых рефлексах, как меня снова выталкивало в это прозрачное состояние стороннего наблюдателя.
Остаток смены ушел на первые осторожные эксперименты.
Оказалось, что нырять в тело целиком вовсе не обязательно. Тело само действовало на автоматизме и исполняло любые приказы, а если я хотел чего-то определенного, было достаточно транслировать цепочку команд с помощью мыслеобразов.
Я смотрел со стороны на свое тело и направил ему очередную последовательность: «Поднять лом. Ударить в трещину. Откинуть сколотый лед совком. Повторить тридцать раз. По свистку десятника опустить инструмент и встать у стенки».
Задав телу этот нехитрый цикл, я легко отцеплялся от тяжелой плоти и мог свободно скользить взглядом на несколько шагов вокруг своей работающей тушки.
К моменту, когда над путями прозвучал вечерний гудок об окончании смены, а во двор нашей бывшей мануфактуры въехали два закрытых санитарных фургона с эмблемами Королевской академии наук, я уже примерно понимал базовые принципы этого странного состояния.
Еще несколько минут я просто стоял у кирпичной стены цеха и наслаждался непривычным, вязким покоем в голове, пока мой взгляд случайно не зацепился за странное поведение остальных духовных двойников работяг из нашей смены.
Около трех десятков человек застыли посреди заводского двора в каком-то оцепенении. Часть из них по инерции повторяла движения своих физических оболочек, но вот остальные вышли на полшага в сторону. Их бледные, полупрозрачные силуэты висели в сыром вечернем воздухе рядом с материальными телами и синхронно, не мигая, пялились вертикально вверх, в темнеющее небо.
Под действием препарата страха не было, шевельнулось лишь ленивое недоумение.
Я сделал пару шагов к стоявшему ближе всех бесплотному двойнику соседа по верстаку и протянул руку, пытаясь потрясти его за плечо и привести в чувство.
Мои пальцы наткнулись на упругую, ледяную пустоту. Он даже не опустил подбородка от неба, лишь коротко и с неожиданной чугунной тяжестью дернул своим призрачным локтем назад, ударив меня прямо в грудь.
От этого толчка ноги подкосились, и я плашмя рухнул спиной на холодную брусчатку двора.
Лежа на камнях и пытаясь проморгаться, я невольно посмотрел мимо застывших людей в вечернюю вышину и замер.
По всему небу, поднимаясь откуда-то из-за крыш соседних кварталов, из далеких промзон и с самого горизонта, тянулись сотни тонких, едва заметных светящихся линий. Они не были привязаны к стоявшим вокруг меня рабочим, а всплывали с разных концов земли, словно оставленные в воздухе дымные следы от каких-то невидимых сигнальных ракет, и все до единой сходились высоко вверху.
Не понимая, что именно я вижу, я машинально проследил взглядом по этим восходящим нитям выше сквозь редкие тучи, прямо к висящему в небе уродливому, расколотому на куски диску Луны, среди обломков которого вдруг почудилось какое-то грузное движение...
На этом память оборвалась, будто кто-то выдернул штекер из розетки.
P.S. Дописал главу
#au
#opfer
#rwby
#попаданцы
#фанфик