Воздух в палате изменился.

Вэй почувствовал это сразу, как только перешагнул порог, возвращаясь из ванной. Он стал плотнее. Тяжелее. Дышалось иначе — каждый вдох приходилось проталкивать сквозь невидимую толщу.

Су Хён тяжело опирался на его плечо. Здоровой рукой — левой — он вцепился в корпус Вэя, и каждый шаг к кровати отдавался в теле медбрата глухим эхом. Вес был не только физическим. От Су Хёна исходило что-то еще — сухой жар, темный запах, давящее присутствие, заполнявшее всё пространство вокруг.

Вэй чувствовал его дыхание. Прямо над ухом. Отрывистое, горячее, с легкой хрипотцой. Чувствовал взгляд — тяжелый, немигающий, приклеенный к его профилю.

Су Хён опустился на матрас. Пружины скрипнули. Вэй не отступил, как делал обычно. Нельзя. Процедура не закончена. Нужно смыть остатки мыльной пены и пота с груди и живота — иначе под свежими бинтами пойдет раздражение.

Он опустил махровую салфетку в лоток с теплой водой. Отжал. Выпрямился.

Су Хён лежал на спине. Колени слегка разведены. Глаза — темные, с узкими зрачками — следили за каждым движением. В них не было привычной угрозы. Было что-то другое. Хуже. Он смотрел так, будто уже знал всё, что творится в голове Вэя. И просто ждал, когда тот перестанет притворяться.

Вэй наклонился над кроватью.

Влажная ткань скользнула по горячей ключице. Спустилась к ребрам. Обогнула белую повязку на раненом плече — аккуратно, почти невесомо.

Руки дрожали.

Это была не усталость. Не страх. Внутри смешалось всё в один горячий, токсичный коктейль: ночной просмотр, въевшийся в память; запах распаренной кожи; шершавая ладонь Су Хёна, которая еще несколько минут назад сжимала его талию у раковины; и понимание — ледяное, отрезвляющее, — что он полностью беззащитен перед этим человеком. Или перед собой.

Мозг требовал дистанции. Тело предавало.

Каждое прикосновение салфетки к плотному прессу, к ложбинке между грудными мышцами, к темной дорожке волос, уходящей вниз, отдавалось у Вэя тупой, сохнущей тяжестью внизу живота. Он стиснул зубы. Продолжал.

— У тебя пальцы подрагивают, студент.

Голос Су Хёна прозвучал глухо. Лениво. С легкой хрипотцой — то ли от лихорадки, то ли от чего-то еще.

Вэй не ответил. Нажал салфеткой сильнее. Смыл капли воды с ребер, с живота, с выступающих костей таза. Смотрел куда угодно — на шрамы, на повязку, на казенное больничное одеяло, — только не в глаза.

Но взгляд чувствовал. Кожей. Как прикосновение к открытой шее.

— Я закончил.

Салфетка полетела в металлический лоток. Вэй сгреб со столика грязные салфетки и сброшенную майку Су Хёна — влажную от пара, пропитанную потом, железом и запахом горячего тела.

— Отдыхайте.

Он не обернулся. Выскочил в коридор. Дверь закрылась за спиной с глухим, спасительным щелчком.

---

Служебный туалет для персонала был в цоколе. Маленький, глухой, с вечным запахом сухой хлорки и ржавчины в углах.

Вэй залетел внутрь. Засов повернулся с латунным лязгом. Он уперся лбом в холодное зеркало над раковиной и замер.

Сердце колотилось где-то в горле.

Из зеркала смотрело чужое лицо. Бледное, с темными кругами под глазами, с запекшейся пастой в уголке губ. Зрачки — огромные, лихорадочные, почти черные.

В руках — ворох грязного белья из палаты 302.

Сверху лежала майка Су Хёна.

Вэй не думал. Мозг, отравленный адреналином, страхом, трехдневным недосыпом и стыдным, неконтролируемым голодом, отключил предохранители.

Он поднял смятую ткань к лицу. Уткнулся носом.

Запах накрыл мгновенно. Сухая, раскаленная лихорадкой кожа. Горьковатый, приторный пот. Сгоревший антисептик. Тяжелый мужской мускус, от которого темнело в глазах. Этот запах стоял у него в горле три дня. Он впитался в шею, в пальцы, в мысли. Вэй вдыхал его — глубоко, жадно, до головокружения.

Сдавленный, почти болезненный стон утонул в ткани майки.

Левая рука сжимала хлопок. Правая рванула завязки медицинских брюк. Резко. Неловко. Он спустил их вместе с бельем до середины бедер. Член стоял — твердый до боли, пульсирующий, готовый уже давно. С того самого момента, как чужая ладонь сжала его талию в ванной.

Вэй зажал ткань майки зубами. Чтобы не издать ни звука. Уперся поясницей в холодный фаянс раковины. Обхватил себя пальцами.

Движения — быстрые. Рваные. Почти агрессивные.

Он двигал рукой по натянутой коже, и от каждого толчка в коленях нарастала дрожь. Перед глазами — одна картинка: мокрые черные волосы. Кадык под стальным лезвием. Тяжелая ладонь на талии. Немигающий взгляд, от которого не спрятаться.

Вэй ненавидел себя в эту секунду. Ненавидел чисто, яростно, почти с облегчением. За то, что продался за деньги. За то, что этот раненый, опасный человек вызвал у него такую грязную, безудержную реакцию. За то, что не мог остановиться.

Фрикции стали чаще. Мелкие. Задыхающиеся.

Он уткнулся лицом в чужую майку. Вдохнул еще раз — глубоко, до тошноты, до темноты в глазах. И сорвался.

Оргазм накрыл быстрый. Судорожный. Выломавший поясницу. Вэй закусил ткань зубами, глуша стон, и горячая сперма потекла по его пальцам, запачкала кафель у ног.

Он стоял, тяжело дыша через нос. Брюки спущены. Ноги дрожат. В зеркале — бледное, мокрое от пота лицо с расширенными зрачками и следом зубов на губе.

Стыд пришел не сразу. Сначала была тишина. Потом — он. Сухой. Ледяной. Как пощечина.

Вэй швырнул испачканную майку в бак для грязного белья. Включил холодную воду. Мыл руки долго, тщательно, почти ожесточенно — тер кожу до красноты, до скрипа. Умылся. Растер лицо бумажным полотенцем. Посмотрел в зеркало.

Из зеркала смотрел человек, который только что перешел черту.