Анна Геннадьевна 

Портовый марокканский город Эль Джадида — именно то самое нетуристическое, хотя европейских туристов там встретить можно. Но всё равно местные будут на вас смотреть пристально и с интересом — как раз потому, что город маленький, примерно 230 тысяч человек, и потому что приезжих здесь не так много (а русских, кажется, нет, ну или мы их просто не встретили).

Город был основан португальцами в 1502 году: они построили крепость для защиты от мавров, с которыми воевали. Крепость назвали Мазаган, и так и назывался сам город, пока его не захватили арабы и не переименовали в Эль Джадиду, в переводе с арабского «новый» (ну или «новая»). Потом Марокко оказалось во власти Франции, город опять назвали Мазаган, и только после обретения независимости в 1956 году название Эль Джадида вернулось.
В общем, имена меняли, как будто кидали мячик, — и в этом мы с марокканцами похожи, тоже любим переименования.

Этому тексту больше 10 лет, но я пожелала оставить его таким, каким он был написан. Хотя сейчас я бы многое в нем исправила, но все же пусть останется здесь именно в первозданном виде. Он "школьный" не только в смысле стиля, но и тематики, так как скорее был рассчитан на новоначальных читателей, которые понемногу знакомятся с глубинами русской литературы.

Феномен православной прозы может быть осмыслен по-разному, в зависимости от того, что мы включаем в само понятие православной прозы. С одной стороны, сюда можно отнести те литературные произведения, сюжеты которых связаны с церковной жизнью, жизнью «внутри церковной ограды»: жизнью прихода, жизнью священства, литургическим кругом праздников. В современной литературе это и те произведения, которые написаны священниками, а иногда другими людьми, служащими в храме: заметки о своем пастырстве, если речь идет об автобиографическом жанре, либо рассказы о разных жизненных ситуациях, связанных с душепопечением, с пастырской практикой.

Здесь существует определенная граница между православной прозой и публицистикой, однако эта граница очерчена нечетко и довольно часто размывается: произведение приобретает полемический и одновременно диалогический характер, прямую направленность к читателю.

С другой стороны, православная проза объединяет в себе и те произведения, которые напрямую, на первый взгляд ничем не связаны с жизнью в Православии, но в которых религиозный элемент присутствует в подтексте. Это тексты, построенные на ценностях, существующих в православной культуре, а также на том, что исследователь Игорь Есаулов, используя известный психологический термин, назвал архетипами – определенными образцами, на которых основывается автор. Так, для русской культуры и литературы характерен пасхальный архетип, то есть такие сюжеты, ситуации,
которые в основе имеют оппозицию «смерть – жизнь» или, точнее, «смерть – побеждающее ее воскресение, жизнь». Для западной культуры И.Есаулов выделил другой, так называемый «рождественский архетип, при этом разделив обе модели по смыслу: пасхальный культурный архетип предполагает движение к иной, нездешней реальности, преображение, обожение, связанное со стремлением к воскресению, в то время как рождественский архетип имеет своей смысловой основой преображение этого мира, сведение небес на землю, а не устремление земли к небу. Именно первый, пасхальный тип культуры мы увидим во многих произведениях отечественной православной прозы различных веков.

Но и в том, и в другом случае основная черта такой прозы – дидактизм, поучительность, и в этом смысле отечественная православная проза публицистична, напрямую обращена к читателю. Иногда моральный смысл здесь ставится выше эстетики, художественной «красивости». В некоторых случаях дидактизм проступает не слишком явственно, и тогда необходимо выявлять религиозный, христианский подтекст произведения, который связан с русской культурой, основывающейся на православной этике, ценностях.