Зачарованный потолок над головой держал ясный звёздный вечер, и в этой тьме, не нарушая её, ровным светом горели свечи. Большой зал успел перемениться. Столики со стульями ещё дальше отодвинулись к стенам и теперь на них ждал запоздалый ужин для детей. Столы ближе к центру уже были заставлены закусками и блюдами для взрослых гостей, которым оставили середину зала. Некоторые студенты старательно пытались выцепить бокалы с вином, но домовики бдили, и эти самые бокалы исчезали из детских пальцев.

Официальная часть растворилась в гомоне так незаметно, что Виолетта не уловила мгновения, когда церемония кончилась и началось то, ради чего половина зала, в сущности, и приехала: разговоры, в которых решается больше, чем в любых речах.

Её, разумеется, нашли первой.

— …и всё-таки, мисс Морроу, — журналистка перед ней говорила негромко, но перо рядом царапало пергамент с жадностью, не оставлявшей сомнений, кому здесь принадлежит вечер, — позвольте уточнить. Два месяца назад вы стояли на сцене Конфедерации и клялись служить магии. Сегодня вы выходите на Турнир под знаменем человека, перекроившего половину повестки МКМ. Согласитесь, это уже не служение. Это политика.

Виолетта узнала её сразу. Рыжевато-каштановые волосы, теперь коротко постриженные, тонкие очки, тот самый внимательный серый взгляд, что два месяца назад пытался поймать четырнадцатилетнюю девочку на слове и ушёл ни с чем. Дороти Ренч ничего не забывала и, судя по всему, прощала не больше.

— Мисс Ренч, — отозвалась Виолетта тепло, как старой знакомой. — Рада, что вы запомнили мою клятву дословно. Не все умеют слушать так внимательно.

— Это моя работа, — сухо улыбнулась журналистка. — Вы не ответили.

Виолетта и не спешила отвечать. Пауза далась ей легко, потому что часть её действительно взвешивала слова, а другая просто радовалась секунде, в которую можно ничего не говорить. День был длинным, виски уже стягивало знакомым обручем, и она едва не подняла руку к лицу, но вовремя остановилась. Не перед пером, которое только и ждало слабости.

— Отвечаю, — сказала она наконец. — Я не занимаюсь политикой. Политика — это о том, кому достанется кресло. А я о другом. О том, что мы называем магией.

Она раскрыла пустую ладонь, и над ней зажёгся ровный огонёк люмоса — обыкновенный, какой умеет создавать всякий маг с волшебной палочкой. Этот огонёк не был белым. Он перетёк в синий, потом в зелёный, потом в густой фиолетовый, и на лице Виолетты не отразилось ни тени усилия, будто она не колдовала, а грела руки у камина, хотя внутри тщательно отмеряла магию, чтобы не выйти за свои скромные сейчас возможности.

Несколько голов поблизости повернулись — и повернулись не на цвет. На раскрытую ладонь без палочки.

— Красиво, — заметила Ренч ровно. — Но при чём тут ваш огонёк?

— При том, что половина зала сейчас прикидывает, как это делается, — Виолетта позволила ему погаснуть. — А ведь это пустяк. Цветной люмос. Игрушка для детей. Сегодня им можно произвести впечатление на собрании лучших магов Европы, и это уже о многом говорит. Не обо мне. О том, как мелко мы стали мерить.

Перо застыло на середине слова.

— Посмотрите вверх, мисс Ренч, — она кивнула на потолок, на ясную ночь над свечами. — Этой иллюзии без малого тысяча лет. Её поставили один раз, и она до сих пор меняется вместе с настоящим небом. Сегодня воспроизвести такое возьмётся редкий мастер. Мы научились греть чайники взмахом палочки и страшно этим горды. А то, что наши прадеды держали небо в каменном потолке, считаем красивой стариной, до которой нам уже не дотянуться.

— Вы преувеличиваете, — вставил сбоку немолодой маг в министерской мантии, и в голосе его была снисходительность человека, привыкшего поправлять детей.

— Конечно, преувеличиваю, — легко согласилась Виолетта. — Самую малость. Ровно настолько, чтобы вы услышали.

Рядом негромко, со вкусом фыркнули.

— Она всегда так, — доверительно сообщил журналистке Локи. Виолетта почувствовала, как он шагнул ближе, привычно встроившись в разговор плечом к плечу с ней. — У Летты редкий дар на проникновенные речи. Дай ей волю — она вам за вечер и небо вернёт, и империю заложит, и всё это между двумя пирожными. Я месяц привыкал. Не советую: перестанете читать газеты, станет скучно жить.

— Извини, не всем дано считать чужую искренность цирковым номером, — Виолетта глянула на него с деланым недовольством и с досадой поняла, что щёки теплеют по-настоящему.

Манера говорить длинно и красиво была не её. Она всего лишь позаимствовала её после длительного общения с Дамблдором.

— А вы, стало быть, мистер?.. — Ренч повела пером в его сторону, почуяв второй голос и, возможно, второй заголовок.

— Одинсон. Локи Одинсон. И я тот, кого вы всё равно перепишете неправильно, — улыбнулся он безмятежно. — Пишите «друг», «однокурсник». Не ошибётесь хотя бы в этом.

Перо дрогнуло, явно недовольное скудным уловом. Ренч, однако, была не из тех, кого сбивают с курса.

— Хорошо, — сказала она, снова поворачиваясь к Виолетте. — Допустим, дело в магии, а не в креслах. Тогда объясните мне вот что. Если вы по-прежнему служите магии, как клялись, почему служение привело вас под чужой герб? Раньше вы говорили, что у вас нет господ. Что-то изменилось?

Вот он. Вопрос, который она приберегала с самого начала, — Виолетта поняла это по тому, как замерло перо. Зал вокруг притих на полтона.

Она задумалась. Сколько правды поместится в ответ, чтобы он остался правдой и не стал оружием.

— Изменилось многое, мисс Ренч. Но не то, о чём вы думаете. Господ у меня по-прежнему нет. Чужая печать над моим именем — это печать учителя, а не хозяина. Разница существенная.

— Тонкая разница.

— Только для того, кто их путает, — Виолетта чуть развела руками. — Я дала клятву магии и не отказалась от неё. Просто за два месяца поняла неприятную вещь: служить можно лишь тому, что знаешь. А мы разучились. Растеряли половину того, чем владели прадеды, и убедили себя, что так и надо.

Она вздохнула, поймав себя на том, что вновь ушла в лирику.

— Я хочу вернуть забытое. Хочу понять саму магию. А не формулы, в которые мы её заковали. И учусь там, где это ещё помнят. Служение прежнее. Дорога к нему оказалась длиннее, чем я думала.

Ренч записала. Быстро, без единого лишнего движения, и Виолетта заметила: перо шло за её словами след в след, не приукрашивая и не кромсая. Это было почти непривычно.

— Прекрасно сказано, мисс Морроу! — новый голос ворвался с таким неподдельным восторгом, что она невольно повернулась.

Молодой маг проталкивался ближе, не скрывая горящих глаз. Светлые волосы, открытый взгляд, значок скандинавского издания на лацкане.

— Знакомое лицо, — едва шепнул Локи, и это означало одно: наполовину свой.

— Эрлинг Хааконсен, «Скандинавский вестник», — выпалил он, роняя перо и тут же неловко его подхватывая. Покраснел, сунул перо за ухо, забыл, что оно всё ещё чернильное, и на скуле у него расплылось синее пятно. — Простите. Я всегда так, когда... неважно. Мисс Морроу, у вас в речи была фраза: «мелко мы стали мерить». Это про Конфедерацию вообще, или конкретно про то, что искал Фенвик перед смертью — про то, где остановилась наука? Мне для материала нужна точная привязка, а не общие слова про реформу. Общих слов у меня уже на разворот набралось.

— Про дело мистера Фенвика — это не ко мне, я знаю о нём не больше того, что писали о нём газеты, — мягко ушла Виолетта. — А общая мысль — да, про Конфедерацию целиком. Разложить это по полочкам вам лучше поможет лорд Одинсон. Я всего лишь его ученица.

— Ученица, которая на отборе вышла из жидкого камня живым пламенем, — Хааконсен подался вперёд. — Простите, но этому не учат на четвёртом курсе ни в одной из трёх школ. Сколько вы занимаетесь?

— С августа. Полтора месяца.

В наступившей паузе она снова раскрыла ладонь, и цветной огонёк вернулся, лениво превращаясь из птички в бабочку. На этот раз без комментариев. Перо за плечом Ренч само собой замедлилось, записывая две вещи, которые говорили громче слов: полтора месяца — и вот это.

— За полтора месяца, — тихо повторил скандинав.

— У меня хороший учитель. И, что важнее, я хотела учиться.

— Или вас хорошо натаскали для выступления.

Слева в разговор вошёл новый голос — ровный, с жёстким континентальным выговором, которого не скрадывало даже безупречное произношение. Сквозь кольцо слушателей выдвинулся маг средних лет: сухое лицо, внимательные светлые глаза, значок берлинского «Магического курьера» на лацкане.

Виолетта узнала его раньше, чем он назвался. Знала это лицо дольше, чем он мог вообразить, — и знала, что этим летом одно письмо без подписи по поводу аукциона подарило этому человеку лучшую сенсацию сезона. Журналист, ненавидящий Англию. Старый знакомый из другой петли.

— Арнфрид Хартманн, «Магический курьер», — представился он, не дожидаясь вопроса. — Мисс Морроу, вы сказали красивую вещь: вы не занимаетесь политикой. Позвольте мне процитировать другую красивую вещь. «Один маг, обученный вне вашей образовательной модели, против трёх лучших учеников Европы». Лорд Одинсон, пресс-конференция, пару дней назад. Это его тезис. А вы сегодня — его наглядное пособие. Каждый ваш огонёк работает на его реформу. Так объясните мне, чем наглядное пособие отличается от политики?

Кольцо слушателей уплотнилось. Где-то сзади звякнул поднос домовика, кто-то шикнул на соседа. Запахло настоящей охотой, и перья вокруг оживились разом.

— Герр Хартманн, — Локи встрял раньше, чем Виолетта открыла рот, и голос его был сама любезность, — вопросы о тезисах лорда Одинсона принимает лорд Одинсон. Он вон там, у стола, и сегодня подозрительно благодушен. Редкий шанс. Рискните, пока не кончилось.

— Я спрашиваю не лорда, — Хартманн даже не повернул головы. — Я спрашиваю её.

Внутри знакомо поднялось раздражение от его грубости. Выдержка без окклюменции сдавала. Виолетта медленно сложила руки перед собой и выдохнула, одновременно собирая ответ. Здесь нужно было быть осторожнее.

Локи, конечно же, считал её и, будто от усталости сменив опору, сдвинулся чуть ближе.

«Можно подумать, я сейчас загорюсь и подарю этим стервятникам такой красивый заголовок», — устало проворчала она.

— Вы правы, — сказала Виолетта.

Хартманн, готовившийся к отпору, на мгновение сбился. Согласие било его вернее спора.

— Моё выступление в Турнире работает на его реформу, — продолжила она спокойно, тщательно выверяя слова. — А реформа работает на меня: мне возвращают знания, которые Конфедерация растеряла. Каждый получает своё. Это называется честной сделкой, герр Хартманн. Моему учителю — реформа, мне — путь к служению магии через его знания. Политика начинается там, где одна из сторон расплачивается чужой ценой.

— Красиво, — он усмехнулся без тепла. — Тогда о чужом. Вы четыре года сидите за гриффиндорским столом. Вас учили МакГонагалл, Флитвик. Даже то, как вы говорите, это голос вашего знаменитого директора. Не думайте, что я не заметил. А на Турнир вы выходите отдельной строкой, мимо своей школы. Как это назвать, если не пощёчиной людям, которые вас вырастили? Или клятвы у вас тоже отдельной строкой — пока удобно?

Перья неслись. Вот это был заголовок поинтереснее: не благородство — раскол. Не ученица — отступница.

— Она клялась служить магии, а служит северному принцу, — добавил Хартманн, обводя взглядом кольцо, уже не ей — публике. — Я всего лишь называю вещи своими именами.

— Вы всего лишь неточно цитируете, — раздался ровный голос Ренч, которая даже не подняла глаз от пергамента. — «Я дала клятву магии и не отказалась от неё». Дословно. У меня записано, герр Хартманн, могу одолжить.

Вокруг прошёл короткий смешок. Хартманн поджал губы. А Виолетта отметила про себя с почти невольным уважением: вот, значит, как. Профессионал, которому важнее точность, чем кровь, — а такие в этом ремесле встречались реже омутов памяти.

— Благодарю, мисс Ренч, — сказала она. — А вам, герр Хартманн, отвечу так. Никакой пощёчины. Хогвартс дал мне фундамент, и я не отрекаюсь ни от одного урока. Но фундамент — это не весь дом. На нём ещё надо строить. Я строю. И благодарна всем, кто кладёт со мной хоть по камню, — будь то Хогвартс или мой учитель. Мешает всё это только тем, кому нужен заголовок про раскол.

— А это был бы хороший заголовок, — мечтательно вздохнул Локи, поймавший подачу, и смешок слушателей прокатился уже откровеннее.

— И всё же вы вышли на Турнир, — Хартманн не отступал, только сменил угол. — Зачем, если не ради витрины? Зачем состязаться, если не затем, чтобы вас увидели рядом с лучшими и оценили?

— Здесь вы тоже правы, — легко сказала Виолетта. — Хочу, чтобы сравнили. Как без соревнования понять, чего ты стоишь? Я хочу знать, где сильна, а где мне надо сесть и работать. Сам себя всегда оцениваешь то слишком строго, то слишком щедро. А вот в сравнении с лучшими — всё сразу становится видно.

Поправив потяжелевший плащ, она помолчала. Усталость давила изнутри, и проще было отдать ей секунду сейчас, чем споткнуться на слове потом. И нужно было уже заканчивать эту выматывающую карусель.

— Вот только во всём этом есть загвоздка, герр Хартманн. Чтобы сравнивать, надо видеть. А я не вижу. Я прошла отбор и не видела его — совсем. Я была внутри: в дверях, в жидком камне. Как всё выглядело со стороны, как шли остальные, чем брал Поляков, где сплоховал Монтрезор, — я не знаю и узнать не могу.

— На то трансляция, — обронил он снисходительно.

— Трансляция идёт и гаснет. Её не отмотать. Есть обрывки на омниноклях, по несколько секунд. А целиком не посмотришь. Ни чужое выступление, ни своё.

— Для этого существует омут памяти.

— У вас есть омут памяти, герр Хартманн? — спросила она кротко. — Лично у вас, дома?

Он промолчал.

— И у меня нет. И у девяти из десяти в этом зале. Странно, не находите? Мы народ, что держит небо в каменном потолке тысячу лет, а посмотреть, как наши лучшие час назад творили чудеса, могут только те, кто стоял на нужной трибуне в нужный миг. Всё прочее просто исчезает, — она пожала плечами, роняя мысль. — И сравнивать, выходит, не с чем. Обидно. Вот и всё.

Перья скрипели. Хартманн замер с выражением человека, которому в руки вместо ответа подсунули тему. Неприятную. Слишком хорошую, чтобы её выбросить. Он раздражённо черкнул что-то на полях, и Виолетта почти пожалела его: теперь ему придётся писать не только о северном принце и его наглядном пособии, но и о том, почему магический мир до сих пор не умеет сохранять собственные чудеса.

А совсем рядом, она знала, очень внимательно слушал парень с насмешливым прищуром — и слушал он вовсе не то, что слышали журналисты.

Сквозь окруживших журналистов просочился новый аромат: приторный, цветочный, из тех, что входят в комнату на полшага раньше хозяйки. Виолетта подобралась прежде, чем увидела лицо.

«Ну, конечно. Как же без вас», — мысленно вздохнула она.

— Какая прелесть, — пропела Рита Скитер, возникая у самого локтя Хартманна и без церемоний его оттесняя. Кудри волной, очки с камушками, перо ядовито-зелёное, наизготовку. — Магия, потолки, забытые прадеды. Душещипательно. Но, девочки и мальчики, давайте о живом.

Она повернулась к Виолетте, и улыбка сделалась медовой.

— Весь зал гудит вовсе не о реформе, дорогая. Зал гудит о том, что юная мисс Морроу появляется всюду рука об руку вот с этим очаровательным молодым человеком. Турнир, газеты, теперь приём. Лорд Одинсон берёт вас под опеку — и тут же его младший брат не отходит от вас ни на шаг. Читателям интересно: что за нежная привязанность связала две такие… очаровательные души?

Зелёное перо изогнулось в воздухе хищной запятой.

Виолетта позволила паузе повиснуть на секунду дольше приличного — и обернулась к Локи с выражением обречённости.

— Слышал? Нас раскрыли.

— Этого следовало ожидать, — он прижал ладонь к сердцу с видом человека, у которого только что отняли последнюю тайну. — Я предупреждал: не смотри на меня так через весь зал. Но разве ты слушаешь.

— Это ты смотрел.

— Я оборонялся.

— От чего, интересно?

— От твоего рокового обаяния, разумеется, — он скорбно вздохнул. — Мадам совершенно права. Это невыносимо: сидишь, ешь профитроль, а напротив пылает страсть четырнадцати лет от роду с прыщами на носу. Куда тут учёбе.

— У меня нет прыщей! — возмутилась Виолетта и ткнула локтем ему в бок.

По кольцу прокатился смех, сперва сдержанный, потом откровенный. Скитер на миг растерялась.

— То есть вы отрицаете… — начала она, перехватывая перо.

— Помилуйте, мадам, что отрицать? — Виолетта округлила глаза с обезоруживающей серьёзностью. — Нам по четырнадцать. Самое страшное, что между нами происходит, — спор, чья очередь брать последний эклер. И, к слову, эклер всегда достаётся ему, потому что он слишком нагл, чтобы уступить даме.

— Чистая правда, — печально подтвердил Локи. — Ничего не могу поделать с этой роковой страстью.

— Вот и весь наш роман, мадам Скитер. Эклеры и дурное влияние, — Виолетта чуть склонила голову, и в голосе, оставшемся ласковым, прорезалась тонкая холодная кромка. — Хотя, признаюсь, мне любопытно другое. Двое подростков сидят за столом и едят пирожные. А взрослый, умудрённый человек смотрит на это — и видит роман. Скажите: это с нами что-то не так? Или всё же с тем, кто смотрит?

Перо Скитер дёрнулось и поставило кляксу.

— Остроумно, — процедила она, и мёд в голосе подёрнулся ледком. — Но мои читатели на остроумие не клюют. Они любят правду. И они непременно спросят: почему лорд Одинсон так… щедр к сиротке? Опека, Турнир, отдельная строка. Мужчины просто так не бывают столь внимательны.

А вот это уже не было шуткой. Это был яд, ради которого Скитер и пришла, — намёк, брошенный так, чтобы из него выросло что угодно. Виолетта почувствовала, как Локи рядом перестал улыбаться. Совсем тихо, на одно деление.

Она открыла было рот.

— Боюсь, мадам Скитер, на этот вопрос отвечу я.

Негромкий голос пришёл из-за их спин, и от него умолкли все разом. Лорд Одинсон стоял позади неё и Локи, и улыбка его была безупречно вежливой и совершенно нечитаемой. А на полшага уже позади него, с видом человека, пришедшего сюда работать, стояла Пенелопа Кларк. Тёмная мантия из моделей мастера Твилфитта, папка под локтем.

Виолетта не слышала, как они подошли. Судя по тому, как вздрогнуло зелёное перо, Скитер тоже.

— Я внимателен к своей ученице ровно настолько, насколько внимателен мастер к неогранённому алмазу, — произнёс лорд. — Это, мадам, называется ответственностью. Понимаю, отчего слово даётся вам с трудом: в вашем ремесле оно встречается нечасто.

Он выдержал паузу, давая яду осесть.

— А мой брат проводит время с мисс Морроу потому, что они однокурсники и, кажется, нравятся друг другу как друзья. В их возрасте это ещё дозволено без подтекста. Подтекст вкладываете вы. И на вашем месте я был бы осторожен с тем, что из этого подтекста попадёт в печать. Мои юристы читают газеты очень, очень внимательно. Одна из них, по счастливому совпадению, читает их прямо сейчас.

— «Мужчины просто так не бывают столь внимательны», — ровно, без выражения повторила Кларк, и самопишущее перо над её папкой поставило точку. — Зафиксировано. Дата, время, свидетели.

Тишина стояла звонкая.

— Разумеется, лорд Одинсон, — Скитер собрала лицо в профессиональную улыбку, но перо уже пряталось в сумочку. — Я лишь передаю настроения публики.

— Передавайте точно, — любезно посоветовал он. — Публика оценит. А неточность оценим мы.

Скитер растворилась в толпе быстрее, чем приличия позволяли назвать это отступлением. Но, уходя, она всё-таки оставила после себя тонкий яд: несколько взрослых ведьм уже обменялись тем самым взглядом, из которого рождаются не статьи, а слухи.

— Кстати, милорд, — Виолетта повернулась к опекуну с самым безмятежным видом, на какой была способна, — герр Хартманн из «Магического курьера» весь вечер собирает вопросы о вашей политике. Мне он их задавать отчаялся. Не смею мешать знакомству.

Лорд Одинсон медленно перевёл взгляд на немца, и в этом взгляде проступило искреннее, почти гурманское предвкушение.

— Неужели. Я обожаю вопросы о моей политике, герр Хартманн. Их так редко решаются задавать мне в лицо.

Хартманн, надо отдать ему должное, не дрогнул — только перехватил перо поудобнее, как перехватывают оружие перед боем, в котором не рассчитывают победить, но намерены дорого продаться. Виолетта мысленно пожелала ему удачи. Самую малость.

Кольцо распадалось неохотно. Перья дописывали, кто-то пытался вклиниться с вопросом помельче, но представление было окончено, и журналисты потянулись прочь, переваривать собранное. Ренч уходила последней. Журналистка обернулась, поймала её взгляд и едва заметно качнула головой — то ли уважение, то ли обещание вернуться. Виолетта качнула в ответ. С Ренч ещё предстояло иметь дело, и обе это знали.

— Идём, — негромко сказал лорд, кивком оставив Хартманна у столов дожидаться обещанной аудиенции. — Тебе полагается хоть немного побыть на собственном празднике, а не отбиваться от стервятников.

— Скорее вампиров, — едва слышно шепнула она, чтобы слышал только он. И наконец позволила себе выдохнуть — и сразу почувствовала, как по телу растекается слабость. Руки потянулись к плащу, и она силой удержала себя от желания завернуться в него. Зато пальцы предательски задрожали так, что пришлось сжать руки в кулаки.

Локи-ровесник пристроился сбоку, Кларк держалась на полшага позади, и они двинулись вглубь зала, к столам с закусками. Идти спокойно не вышло: их перехватывали через каждые три шага. Кто-то поздравлял, кто-то всматривался с откровенным расчётом, прикидывая, во что обойдётся знакомство с новой фигурой и стоит ли оно того. Виолетта кивала, отвечала ровно столько, сколько требовалось, и чувствовала, как под бронёй учтивости копится усталость длинного дня.

У высоких окон, где толпа наконец поредела, Кларк встала перед ней.

— Мисс Морроу — вы моя персональная головная боль, — произнесла она сухо, с той особой ноткой, в которой ворчание неотличимо от нежности. — Я ведь говорила. Говорила в первый же день: эта девочка не успокоится, пока не ввяжется во что-нибудь, от чего у её юриста поседеют последние нервы. Сперва драконы. Теперь Турнир. Отдельной строкой. С выходом из-под юрисдикции Хогвартса, под печатью скандинавского принца, — она вздохнула. — Знаете, мисс Морроу, есть клиенты, которые звонят мне, когда у них неприятности. А есть вы. Вы устраиваете неприятности и присылаете приглашение полюбоваться.

— Я не могу вас разочаровывать, мисс Кларк, — кротко отозвалась Виолетта и улыбнулась. — Вы же будете скучать.

— Мерлин упаси, — пробормотала Пенелопа и протянула руку. — Но я поздравляю вас с титулом чемпиона. Вы этого достойны.

Виолетта пожала её руку и почувствовала, как в ладонь лёг крошечный, тёплый от чужих пальцев предмет. Гладкий, обтекаемый, размером с фасолину. Уменьшенная пачка документов. Она сомкнула пальцы прежде, чем взгляд успел дрогнуть, и спрятала руку в кармане брюк так естественно, будто всего лишь оправила ткань.

— Завтра с утра мы с тобой встречаемся с мисс Кларк, — сказал лорд Одинсон. — Будут и мои люди. Вопрос с аврорами пора закрыть, и я предпочту сделать это прежде, чем он решится сам собой не в нашу пользу.

Он не спрашивал и не предлагал. Уведомлял. Кларк даже бровью не повела — разумеется, всё было согласовано ещё до того, как они вдвоём возникли у неё за спиной во время выпада Скитер.

Виолетта перевела взгляд с одного на другую, сжала в кармане тёплую фасолину. Пачка, которую ужали до такого размера, в развёрнутом виде означала часы чтения. Нужно было подготовиться. Возможно, ей удастся выкроить пару минуток для личного разговора с Пенелопой. А для этого придётся украсть время у сна.

— Утро я освободила, — подтвердила Кларк и, мельком оглядев её, добавила мягче: — У вас сегодня праздник, мисс Морроу, как бы вы ни делали вид, что вам всё равно. Вы хотя бы чаю себе возьмите.

— Верное замечание, — согласился лорд и кивнул в сторону одного из столов. — Вон на том я видел твой любимый чай.

Пить и правда хотелось. Локи в облике ровесника, шепнув что-то лорду, направился к дверям из зала. Проводив его взглядом, Виолетта кивнула обоим, оставляя их для какого-то разговора, и двинулась к дальнему столу, где над высокими чайниками вился пар, а домовик в накрахмаленном полотенце колдовал над чашками. Шум зала чуть отступил за спиной, и на одно блаженное мгновение её никто не дёргал.

Она с наслаждением сделала глоток, избавляясь от жажды. Желудок тоже решил напомнить, что неплохо бы и поесть. Но пока было ещё не время. Стервятники с перьями наперевес могли ещё вернуться, увидев, что она одна. Рано расслабляться.

Взгляд скользнул по студентам за столиками: те что-то обсуждали, размахивая руками. Местами гремел смех. Среди взрослых мелькали лишь редкие наследники, даже чемпионы сидели со своими друзьями.

Виолетта невольно глянула вокруг. Одинокий стол, который обходили стороной взрослые гости из-за отсутствия спиртного и интересных разговоров. Для студентов тоже ничего привлекательного: даже сладкого не было. Один лишь чай. И она.

Губы дрогнули в грустной улыбке, и она, скрывая её, вновь поднесла чашку.

«Как же я устала», — на миг закрыла она глаза.

— Signorina Морроу!

Встряхнувшись, Виолетта обернулась — и улыбка пришла сама, прежде чем она успела о ней подумать. Настоящая, не та, что для журналистов.

Раггиро Морелли пробирался к ней через толпу, и седые усы его топорщились от улыбки. Венецианский мастер ничуть не изменился: добротный сюртук для выхода в свет, всё та же лупа в нагрудном кармане, всё то же лицо человека, которому интереснее руны, чем любые гербы в этом зале.

— Мастер Морелли, — отставив чашку, она шагнула навстречу. — Вот кому я рада по-настоящему.

— И я! И я рад, не представляете, как! — он всплеснул руками. — Слежу за вами в газетах, signorina, и каждый раз говорю себе: эта девочка ещё всех удивит. И что же? Удивляете! Из жидкого камня — пламенем! Мать Магия! — он понизил голос, склонившись ближе. — Но я к вам не с пустыми руками. Держите. Задолжал.

Из недр сюртука явилась небольшая шкатулка тёмного дерева, окованная по углам, и поверх неё — стопка пергамента, перевязанная шнурком.

— Воспоминания, как уговаривались, — пояснил Морелли, вкладывая это ей в руки. — Доклад в Гильдии, обсуждение мастеров, всё как обещал. А расшифровку я приложил отдельно, письменную, полную.

Он чуть смутился.

— Признаться, потому и задержался с ответом, простите старика. Всё гадал — есть ли у вас омут памяти, чтобы это просмотреть? Дорогая ведь вещь, не у всякого. А вышло проще записать. Так оно и надёжнее: бумага не разобьётся.

— Спасибо, — искренне сказала Виолетта, и пальцы её сомкнулись на шкатулке бережно, как на чём-то живом. То, что он подумал об этом — о том, что у неё может не быть омута, — тронуло сильнее самого подарка. — Вы не представляете, как это вовремя.

— О, представляю, ещё как представляю, — Морелли заговорщицки сверкнул глазами и тут же обернулся, выхватывая взглядом кого-то в толпе. — Постойте-ка! Раз уж вы здесь… Бонакорсо! Бонакорсо, иди сюда, познакомься! Здесь есть несколько моих коллег, которых я позвал на такое любопытное мероприятие.

К ним проталкивался плотный маг помоложе, с цепким взглядом и значком артефакторской гильдии на груди. Виолетта позвала Мигси и передала ему шкатулку, чтобы унёс.

— Моя юная коллега, о которой я тебе все уши прожужжал, — представил Морелли с гордостью, от которой у Виолетты потеплело внутри. — А это мастер Бонакорсо Бьянки. Был на моём докладе.

— Так это вы, — Бьянки оглядел её с откровенным, почти жадным интересом. — Та самая. Знаете, signorina, доклад мастера Морелли был… — он поискал слово и не нашёл достойного, — это была феерия. Festa! Полный зал мастеров, и старики, которые сто лет ничему не удивляются, сидели как мальчишки. Увидеть нутро сундука Дюбрея! Своими глазами! Сто лет никто не решался его вскрыть, а тут — пожалуйста, разобрано руна за руной.

— Сенсация, — удовлетворённо подтвердил Морелли. — Истинная сенсация, без преувеличений.

— И ведь до сих пор спорят, — подхватил Бьянки, загораясь. — Как именно вы сняли плетения, не разрушив несущий контур, да ещё и перенесли на ящик из-под томатов!..

Виолетта взяла новую чашку, пила чай, слушала, и усталость отступала сама собой. Она впитывала каждое слово — про спор, про контур, про то, кто из мастеров что говорил, — жадно, как пьют после долгой дороги. Здесь, в этом углу, у одинокого чайного стола, наконец-то говорили на её языке.

* * *

Локи отпустил двойника-студента.

«Младший брат» что-то шепнул лорду Одинсону и, получив кивок, вышел из зала. Ничего особенного, на чём стоило бы задерживать внимание. Двойник дошёл до их с Виолеттой кабинета, где и растаял. В зале остался лорд Одинсон с бокалом вина в руке.

Удержание второго тела требовало немало сейдра. Обычно он этого и не замечал. Сегодня — считал. Он влил недопустимо много, чтобы пробудить пламя Иггдрасиля в чаше — не магии даже, а чего-то тоньше: искры, на которую отозвалось само Древо, его отголосок, что всё ещё помнил Мидгард. Красиво вышло. И накладно. Сейдр всё ещё ныл глухой, выскобленной пустотой, и держать вторую проекцию поверх этого было расточительством, которого он себе не позволял.

Хартманн к тому времени уже получил свои десять минут. Продержался достойно: задавал вопросы так, будто пришёл не за ответами, а за щелью в броне, и ушёл без добычи, зато с полным пергаментом пометок. Локи почти одобрил. Неприятный человек, но не глупый. К тому же пташка успела подсунуть ему тему куда лучше той, с которой он явился.

Кларк тоже оставила его, получив инструкции на завтрашний день.

Он сделал глоток. Вино оказалось приличным — кто-то в министерстве знал толк хотя бы в этом.

И поверх бокала оглядел зал.

Зал стоил взгляда. Официально здесь чествовали чемпионов. На деле шла ярмарка. Турнир собрал под одним потолком лучших учеников трёх школ, отборочные уже показали товар лицом, и гильдии не упустили случая: по залу, среди министерских мантий и родовых гербов, тут и там мелькали цеховые знаки. Артефакторы. Рунисты. Зельевары. Зачарователи. Пока политики у колонн мерялись влиянием, эти люди работали — неспешно, вежливо, наверняка присматривая себе учеников на годы вперёд.

Вон пожилой зельевар беседует с дурмстрангцем и его отцом: мальчишка стоит натянутый, как струна, отвечает по слову в минуту, зато отец сияет и говорит за троих. Неподалёку мастерица с брошью зачарователей склонилась к пуффендуйской девочке — та раскраснелась от волнения и явно не верит, что это происходит с ней. Кто-то из детей смотрел на подошедших мастеров настороженно, как на экзаменаторов. Кто-то — как на дверь, за которой начинается другая жизнь.

Локи наблюдал за этой охотой с ленивым одобрением и не отказал себе в глотке самодовольства. Свою добычу он застолбил первым. Публично, в интервью, перед Кубком, в плаще на её спине, на глазах всех флагов и перьев — попробуй теперь уведи. Не случись той сцены, к пташке уже выстроилась бы очередь вежливых людей с контрактами ученичества наготове, и отгонять их пришлось бы куда более утомительными способами.

Он поверх бокала отыскал взглядом её.

Найти было нетрудно. У чайного стола собиралась толпа, но не так, как собираются вокруг чемпионки или диковинки. Мастера, поговорив с очередным юным дарованием, один за другим будто невзначай дрейфовали в тот же угол — и липли к нему, как опилки к магниту. А над головами, прямо в воздухе, медленно поворачивались светящиеся формулы.

Локи приподнял бровь и двинулся ближе — не торопясь, тем скользящим шагом, что не привлекает внимания, пока сам не захочешь.

— …нет, нет и нет, — говорила Виолетта, и в голосе её звенел тот азарт, ради которого, он подозревал, она и жила. — Вы пытаетесь снять контур вместе с одним якорем, поэтому он у вас не идёт. Якорей у Дюбрея — три. И они связаны! Чтобы снять контур, надо гасить всё кольцо разом!

— Слишком расточительно, — горячился пожилой рунист с пышными бакенбардами. — Три якоря — это тройной расход на поддержание! Дюбрей не был расточителен.

— Дюбрей был не расточителен, он был умён, — парировала она. — Якоря у него спящие, и связаны в кольцо. На виду работает один — оттого вы сто лет и считаете, что якорь единственный и пытаетесь его снять. Но под нагрузкой его подхватывает второй, питаясь от карбонадо. Третий лежит в резерве и просыпается, только если гаснет второй, — и снова запитывает первых двух от камней, замыкая круг. Убрать контур можно, лишь погасив всё кольцо разом. Но это запечатает само вложенное пространство. Вернёте энергию — и контур вновь встанет как стоял. Тем не менее в выключенном состоянии его можно переносить.

— Откуда вы это знаете? — возмутился кто-то.

— Оттуда, что я этот контур снимала и переносила своими руками, а вы — прочитали в докладе, — отрезала она без тени смущения.

Над толпой повисла тишина, в которой ясно слышалось, как несколько уважаемых мастеров одновременно решают, оскорбиться им или восхититься. Локи слишком хорошо знал этот сорт паузы. Она всегда висела вокруг пташки, когда та переставала быть удобной.

Он встал чуть в стороне и принялся наблюдать с удовольствием, какого не испытывал весь длинный вечер.

Картина была хороша. Ещё час назад эти люди смотрели на неё как на занятный курьёз: ученица Одинсона, девочка, вышедшая из камня пламенем, мило. Сейчас — спорили не только между собой, но и с ней. По-настоящему, всерьёз, перебивая, указывая палочками в парящие формулы, как мальчишки в школьном дворе тычут в чертёж новой шалости. Они уже не делали ей снисхождения. И это, понимал Локи, было высшей формой признания, на какую способно подобное собрание: они забыли, сколько ей внешне лет.

А ещё он видел то, чего не видели сами мастера.

Пташка работала. Она бросала в круг спорный тезис — небрежно, вполголоса, будто размышляла вслух, — и отступала на полшага. Старики вспыхивали, кидались опровергать, хватались доказывать друг другу, и в пылу за пять минут спора вываливали то, что копили десятилетиями и не доверили бы ученику и за год. А она стояла в середине этого костра, который сама же и разожгла, и собирала. Кивала одному. Качала головой другому. Переспрашивала третьего, заставляя разжевать до конца. С какими-то правками соглашалась, и он видел, как она укладывает их в память, точно сорока блестяшки в гнездо. Что-то отвергала с ходу и приводила доводы. Где-то предлагала мировую, потому что спорщики говорили об одном и том же разными словами и не слышали этого за собственным жаром.

— А вот тут вы правы, — сказала она вдруг сухопарому зачарователю, разглядывая его поправку в висящей формуле, и в голосе не было ни грамма уязвлённости, только рабочий интерес. — Про усадку камня под долгой нагрузкой я не подумала. Учту. Спасибо.

Зачарователь, готовившийся к бою, растерянно кашлянул. Признавать чужую правоту в этом кругу умели немногие, и делать это так просто — почти никто.

Вежливости, впрочем, хватило ненадолго. Через минуту рунист с бакенбардами и тот же зачарователь схлестнулись над узлом питания уже между собой, забыв про неё, и градус подскочил так, что оба потянулись к палочкам — пока только чертить в воздухе, но чертили они уже с явным намерением доказать оппоненту не формулу, а место в жизни.

— Господа, секундантов поищите заранее, — хмыкнул кто-то сбоку. — Очередь желающих будет.

— Завтра, — отрезал рунист, не отрывая глаз от формулы противника. — «Три метлы», полдень. Я принесу выкладки по узлам, и посмотрим, кто из нас читал Дюбрея, а кто его листал.

— С чертежами, — процедил зачарователь. — Оба.

И оба, что характерно, тут же вернулись к спору с Виолеттой, как ни в чём не бывало. Локи мысленно поаплодировал. Его ученица за один вечер устроила гильдейским старцам то, чего им, судя по азарту, не хватало лет двадцать: драку, в которой оружием были знания.

У её локтя, забытая всеми и забывшая обо всём, стояла мелкая Делакур — протиснулась, надо думать, на разведку, привлечённая спором, да так и приросла, глядя снизу вверх с раскрытым ртом. Виолетта, не глядя и явно не осознавая этого, держала руку на плече девочки, даже прикрыла немного плащом — оградила машинально, как держат под крылом, продолжая при этом крошить очередного оппонента в труху. Локи отметил жест с любопытством. Пташка умудрялась собирать вокруг себя птенцов, сама того не замечая.

— Голос рун, — фыркнул вдруг один из рунистов, помоложе и понадменнее. — Вы дважды повторили это, мисс. «Руна звучит иначе, чем записано». Это, простите, поэзия, а не ремесло. Руны не звучат. Руны означают.

— Означают то, что в них вложили, — Виолетта повернулась к нему, не уступив ни шага. — А вложили живые люди тысячу лет назад, на живом языке, который вы переводите по словарю, составленному позавчера. Вот эта, — она ткнула в одну из висящих формул, и та послушно вспыхнула ярче, — у вас в каноне читается как «удержание». А она не про удержание. Она про возвращение. «Держи, чтобы вернуть», а не «держи, чтобы не отдать». Разница меняет всю логику контура. Поэтому ваша рама и тяжелее, чем нужно: вы заставляете её удерживать то, что должно само возвращаться.

— Бред, — начал было надменный.

— Она права.

Негромкий голос пришёл сбоку, и принадлежал он другому молодому мастеру, до того молчавшему. Тот хмурился, глядя на формулу, и палочкой осторожно правил один из знаков.

— Я тоже их слышу, — сказал он, ни на кого не глядя, словно признавался в чём-то неловком. — Руны. Не все, изредка. И вот эта… да. Она тянет на возвращение, не на хватку. Я всегда списывал на воображение, — он поднял глаза на Виолетту с чем-то вроде опасливого уважения. — Если поправить вот тут и тут — рама и впрямь облегчится.

— Согласна, так изящнее, — кивнула Виолетта, разглядывая его правку, и в голосе её было искреннее одобрение коллеги. — Да. Вот так — лучше.

Где-то с краю профессор Бабблинг, преподаватель рун Хогвартса, явно рвалась вставить слово — открывала рот, поднимала палец, — но голос её тонул всякий раз. Спорящие мастера не слышали никого, кроме друг друга и девчонки в их центре. Они перебивали, тыкали в воздух, чертили поправки поверх чужих поправок, и формул над толпой становилось всё больше, и весь этот угол зала горел тихим азартным сиянием, какого не давали ни люстры, ни свечи.

Локи поймал краем глаза, как чуть в стороне остановился Дамблдор. Старик слушал — недолго, минуту, не больше, — и на лице его было выражение, которое Локи не сразу разгадал. Удивление, да. Но под удивлением — что-то усталое и почти печальное. Он смотрел, как четырнадцатилетняя девочка на равных гоняет седых мастеров по их же ремеслу, и грустная мысль явно складывалась за этими полукруглыми очками сама собой. Потом Дамблдор тихо качнул головой, как качают те, кто увидел больше, чем хотел, и отошёл к другим гостям, которым важнее было кресло, чем то, что творилось в этом углу.

А неподалёку, в самой гуще, но чуть с краю, стояли двое подростков и смотрели во все глаза. Поттер — с простодушным восторгом мальчишки, который болеет за своих. И Грейнджер — иначе. Та смотрела на Виолетту так, будто у неё на глазах кто-то голыми руками разбирал стену, которую ей с первого курса велели считать незыблемой. В её лице боролись потрясение, зависть и что-то ещё, очень похожее на боль или унижение. Локи отметил это и отложил на потом. Грейнджер ещё могла оказаться полезной или помехой.

С другой стороны, с его пташки глаз не сводил мальчишка из рода Ноттов. В глазах у него горели одновременно желание стоять в этом кругу мастеров и расчёт на чужую пешку. Локи отметил и это. Стоило копнуть в сторону Ноттов.

Но пора было вмешаться.

Не потому, что Летта не справлялась. Справлялась, и блестяще. А потому, что азарт мастеров подходил к той черте, за которой уязвлённое самолюбие седых людей начинает искать способ осадить юную выскочку не доводом, а весом имени. Этого Локи допустить не собирался. Он подошёл и встал за её спиной — близко, ровно настолько, чтобы присутствие читалось, — и обвёл спорящих ленивым взглядом, под которым самые горячие головы остыли на пару градусов. А несколько голосов сами собой стали тише, будто вспомнили, что у таланта есть тень с зубами.

— Господа, — произнёс он мягко, — я бесконечно рад, что моя ученица нашла, с кем поговорить о деле. Признаться, дома мне куда труднее довести её до такого блеска в глазах. Но я вынужден напомнить: ей четырнадцать, и формально она ещё имеет право иногда спать. И хотя бы поужинать.

Лёгкий смех разрядил напряжение. Несколько мастеров, секунду назад готовых перейти в наступление, опомнились и подобрались — вспомнили, чья она ученица и кто стоит у неё за плечом.

— Я выпила чай, — проворчала Летта, снова натягивая маску подростка, и тут же сделала последний глоток.

— Чай не ужин. Мигси потом нас изведёт.

Пташка трагично вздохнула. А её плечи вспомнили про напряжённый день и опустились от усталости.

— Аргумент, — буркнула она.

— Лорд Одинсон, — кашлянул рунист с бакенбардами. — Простите, увлеклись. Но ваша воспитанница… Где, ради Матери Магии, вы её отыскали?

— Я её не отыскал, — отозвался Локи с тонкой улыбкой. — Я просто оказался первым, у кого хватило ума не мешать.

Он обвёл их взглядом и добавил, будто между делом:

— К слову. В начале января в Осло традиционно пройдёт небольшое собрание для тех, кому ремесло ещё интереснее политики. Будет на что посмотреть и о чём поспорить. Я был бы рад видеть там каждого из вас.

И поверх головы Виолетты поймал взгляды мастеров, понявших подоплёку, — и едва заметно подмигнул. Те ответили понимающими, заговорщицкими полуулыбками и важными кивками, мгновенно сделав вид, что ничего не было.

Летта, разумеется, заметила. Прищурилась, переводя взгляд с него на мастеров, явно учуяв второе дно. Но мастера держали лица с невинностью профессиональных интриганов, и доказать ей было нечего.

«Позже спросишь, — мысленно усмехнулся Локи. — И я, разумеется, всё буду отрицать».

— Раз уж зашла речь, — Виолетта решила, видимо, не ловить то, что всё равно не поймать, и сменила направление удара, — у меня к вам, господа, профессиональный вопрос. Раз вы все тут собрались, — она посмотрела в сторону Морелли. — Воспоминания. Самый плотный способ хранить знание из всех, что у нас есть. В один флакон ложится то, на что ушли бы годы учёбы. Целую библиотеку можно собрать. Навык передать — из рук в руки. Вот мне и интересно, почему омут памяти до сих пор — вещь для избранных? Их у нас наперечёт. Почему никто не сделал его дешёвым и доступным?

— Потому что не может, — пожал плечами Бьянки. — Омуты делает один род. Веками. Связь камня, рунный ключ, состав чаши — всё под патентом Гильдии, и патент стерегут злее, чем золото. Альтернативы нет.

— Совсем? — уточнила она.

— Совсем, — развёл руками Морелли. — Пробовали. Не выходит без их секрета. А секрет они скорее в могилу унесут, чем продадут.

Локи слушал вполуха — эту часть он знал, — но за пташкой следил внимательно. Он узнавал манеру и уже видел, как в её глазах разгорается что-то очень знакомое.

— А запись? — продолжала она. — Не память, а простая запись. Как трансляция сегодня, только чтобы сохранить целиком и смотреть после.

— О, это есть, — оживился молодой рунист, тот самый, что слышал руны. — Магические камеры, экраны. Экраны вы видели — вон, над столом висел, во всю стену. Их для арен и залов и делают, для большого пространства. Но только для трансляции, без записи. А камеры…

— Камеры китайские, — перебил Бьянки со знанием дела. — Лучшие. На связке драгоценных камней, тонкая работа. Только цена там — в сотни тысяч золотых, и потолок записи четыре часа, дальше камень не держит. Есть американские, эти подешевле самую малость, но и тех всего на три часа хватает. Так или иначе — забава для богатых. Рынок занят, и занят давно, и занят дорого.

— И главное — без толку, — хмыкнул надменный рунист, всё ещё уязвлённый историей с «возвращением». — Кому это нужно, скажите на милость? Игрушка. Записать арену, чтобы потом ещё раз поглядеть, как кто-то ловит снитч? Бесполезная трата камней. Смотреть-то, по совести, и нечего.

— А ваш урок?

Виолетта сказала это негромко, и оттого спорщики разом притихли, повернувшись к ней.

— Ваш урок ученикам, — повторила она, глядя на рассерженного мастера без всякого вызова, скорее задумчиво. — Тот, лучший, что вы дадите однажды и сами почувствуете, что вышло безупречно. Что от него останется? Ученики запомнят, как сумеют. Перескажут — переврут. Запишут в конспект пару строк и поймут всё не так. А ведь это можно было бы сохранить. Не книгу — саму работу. Ваши руки, ваш голос, каждое движение палочки. Показать, а не описать.

Она чуть качнула чашкой, будто взвешивая мысль.

— Мы ведь смертны, мастер. Иногда — внезапно. Уходит человек, и с ним уходит всё, чему он не успел научить. Целая жизнь ремесла — в землю. Сколько секретов так потеряно? Сколько «как именно» умерло вместе с теми, кто умел?

Летта рассеянно обвела взглядом парящие над ними формулы, столько раз перевранные за годы.

— А способ сохранить мастерство — настоящее, живое, в движении — и передать дальше, тем, кто придёт после… по-моему, это стоило бы любых камней. Жаль, что пока это считают игрушкой.

В углу стало тихо. Надменный рунист открыл рот и закрыл, не найдя, что возразить. Бьянки задумчиво потеребил значок гильдии. Морелли смотрел с гордостью и пониманием. А молодой мастер, тот, что слышал руны, смотрел на неё уже совсем иначе — как смотрят на человека, сказавшего вслух то, о чём сам боялся подумать.

И только Локи, скрывая улыбку за бокалом, поймал то, чего не уловил никто из них: как ловко пташка, печалясь о смертных мастерах, в третий раз за вечер уложила камень в фундамент совсем другого здания. Реформа, забытая магия, сохранённое знание — она вела к одному и тому же, заходя то с парадного крыльца, то с чёрного хода, и седые умники кивали ей, не замечая, что соглашаются ровно с тем, о чём он сам толкует в МКМ под скрип недовольных перьев.

Он посмотрел на неё — и узнал тот самый взгляд. Видел его не раз: над разобранным артефактом, над свежей рунной цепью, над запертой дверью, которую ей не полагалось открывать. Взгляд, в котором мысль уже отделилась от разговора и ушла куда-то вперёд, в свои коридоры, и принялась тихо, жадно прикидывать.

«Смотреть нечего», — сказал минуту назад мастер.

«Пока нечего», — ответили её опущенные ресницы.

И Локи подумал, что присутствует при начале чего-то, чего эти седые умники в своих гильдиях ещё не разглядели, а он уже видит. Вокруг горели формулы, спорили мастера, в стороне догорал светский вечер — и здесь, в этом углу, у чайного стола, незаметно для всего блистающего зала уже собрались те немногие, кто работал с настоящей магией. Собрались не вокруг министров и не вокруг гербов.

Вокруг его ученицы.

* * *

Локи: Летта может за вечер и небо вернуть, и империю заложит между двумя пирожными.

Ви: 😒 Ну, извини...

#ПиарМенеджерГода #ИмперияИЭклеры