Туман неохотно поредел, и в лицо ударил свет.

После лаборатории с её низким потолком и свечами вечернее солнце показалось раздражающим. Я зажмурилась, а когда проморгалась, вокруг уже шумел город. Скрипели колёса, кто-то надрывно торговался из-за рыбы, где-то надсадно плакал ребёнок, и над всем этим стоял густой запах: печёный хлеб, дым, конский навоз, кислая вонь сточной канавы.

Мимо прошла женщина с корзиной, да ещё и сквозь моё плечо. Я всё равно дёрнулась.

— Другая эпоха? — спросила я, чтобы что-нибудь сказать.

— Где-то век спустя после того, что ты видела в лаборатории отца, — отозвался Куро.

Он стоял рядом, сунув руки в карманы, и смотрел не на площадь, а в переулок за спинами торговых рядов. Туда, где солнце уже не доставало. Я проследила за его взглядом и увидела двойника: тот привалился плечом к стене, лениво, будто прирос к ней, и капюшон был откинут. Густая тень лежала в переулке, ни единого пятна света, и до меня дошло, что он выбрал это место не случайно.

— Ты всегда ищешь тень, — сказала я. Что неудивительно, солнце его делало котом.

— Я всегда хочу спать. А солнце просто не люблю. Идём.

Мы прошли между рядами. Напротив двойника стоял юноша, по виду мой ровесник, и переминался с ноги на ногу так, будто земля под ним жглась. Простая тёмная одежда, дорожный плащ не по погоде, ремень затянут на последнюю дырку. Он смотрел на сервампа снизу вверх, и в глазах у него плескался неприкрытый восторг.

Я подошла ближе и остановилась.

Худое лицо. Прямой нос. Тонкие губы.

И серые глаза.

Полчаса назад я видела эти же черты у кромки леса, на двоих здоровых мужиках в тёмных плащах, и стояла тогда как дура, не в силах отвести взгляд. Здесь всё было мельче, тоньше, разбавлено чужой кровью и чужими поколениями, но порода никуда не делась. Теперь я узнала бы её на любой улице.

— Куро?

— Потомок старшего, — сказал он. — Правнук, или как там дальше. Я со счёта сбился.

Парень тем временем сунул руку за пазуху и вытащил письмо. Сложенный лист, тяжёлая печать бурого сургуча.

— Месье Сонный Эш, — выговорил он с придыханием, и я вздрогнула, потому что слышала его на своём языке, а губы у него шевелились совсем не так, как ложились слова. — Это предложение. То есть задание. От Содружества. Если вы возьмётесь... Вашим братьям гонцы тоже повезли письма.

Двойник взял бумагу двумя пальцами и повертел, разглядывая печать.

Я вытянула шею. На сургуче был оттиск трикветра.

— С-Три? — спросила я.

Куро кивнул. А двойник тем временем развернул письмо, и я сунулась читать через его локоть.

Буквы поплыли перед глазами. Не потому, что мелкие или выцветшие, а потому, что были чужие: строчки лежали ровно, я различала каждую петлю, каждый росчерк, и не понимала ни единого слова.

— Почему я его не понимаю? Парня же понимаю.

— Я переложил речь, — Куро дёрнул плечом. — Написанное не звучит. Тут я тебе не помощник, разбирайся сама.

— Издеваешься. Что за язык вообще?

— Французский.

— Прекрасно, — сказала я. — Просто прекрасно.

Двойник дочитал и поднял глаза на гонца.

— Решили связаться с Содружеством?

Парень опустил голову, и весь его восторг мгновенно куда-то делся.

— Нам особого выбора не оставили.

Куро рядом со мной вздохнул.

— Они оказались магами. Оба брата и дальше по крови. А Содружество не любит тех, кто ходит сам по себе. Твоим предкам пришлось пойти к ним на службу.

Я смотрела на парня с чужим письмом в руках и чувствовала, как под рёбрами наливается тяжесть.

Значит, вот так.

А я ведь так и гнала мысль об отце всё это время. О конверте на кухонном столе и о том, как покалывало пальцы, когда я провела над ним рукой. Гнала. Подозревала, что маги обработали. А выходило, что и отец сам мог.

Лионнуар служили Содружеству. Целый род. Веками.

А я выбрала чёрного кота и этим бросила вызов магам, как и решением создать Альянс вампиров.

Получается, я пошла против семьи.

— Что было в письме? — спросила я, чтобы отвлечься от неприятных мыслей.

Кот молчал.

— Куро, что за задание?

— Скоро увидишь, — сказал он и наконец повернул ко мне голову.

Я ожидала чего угодно: скуки, привычного «какой гемор», раздражения на мою настырность. Но он смотрел на моё лицо внимательно и очень спокойно, будто ждал от меня чего-то конкретного и никак не мог понять, дождался или нет.

— Пойдём, — сказал он. — Дальше будет… неприятно.

Площадь смыло, и вместе с ней ушли солнце, голоса и запах хлеба.

Мы стояли в зале с высоким потолком, где горели свечи в тяжёлых подсвечниках и пахло воском, пылью и старым деревом. Посреди зала тянулся длинный стол, тёмный, отполированный до блеска. За высокими окнами стояла ночь.

— Особняк Гордыни, — сказал Куро. — Англия. Письма получили все родственнички. Ну я и решил, что раз так, стоит послушать, кто что скажет. Созвал всех сюда. Ведь заказ был на устранение создателя.

Я на миг застыла.

Мой род — род его воспитанников — принёс ему заказ на его отца. Как же это…

А я ещё переживала из-за трикветра на сургуче.

Качнув головой, я бросила на него взгляд, но спросить решила иное:

— Долго собирались?

— Не помню. Кто-то был с евой, кто-то на другом конце Европы, кто-то просто не спешил. Годы.

— Годы, — повторила я. — Обычное дело, конечно.

— Мы никуда не торопимся, — он пожал плечами. — Мы не умираем.

Я хотела съязвить, но не стала. Тема-то с этим собранием явно проблемная у кота. Кажется, Жадность, когда подначивал Куро, как раз-таки именно про это сборище и упоминал.

Осмотрелась. А ведь я уже знала всех присутствующих сервампов вживую, в лицо. На одной стороне стола сидели ребёнок с недетскими глазами, светловолосый красавец рядом с ним, тихая фигура в одеяниях и головном уборе священнослужителя. На другой — женщина со сложенными на груди руками, здоровяк, сжимающий кулаки и стучащий ими по столу, и парень, качающийся на задних ножках стула с таким видом, будто ему смертельно скучно и он готов поджечь этот дом просто ради разнообразия.

Хайд.

Я смотрела на него и не могла отделаться от чувства, что сейчас откроется дверь, войдёт Лихт, врежет ему за что-нибудь, и всё встанет на место.

— Их зовут не так, как ты привыкла, — сказал Куро, будто услышав. — Тогда у них были другие евы. Другие имена. Здесь никто из нас никем не звался. Только грехами.

Во главе стола сидел он сам. Вернее, лежал: сложил руки на столешницу и уронил на них голову, как школьник на последнем уроке.

— Маги правда не могли справиться сами? — спросила я.

— У них не было ни единого шанса, — он сказал это спокойно, как говорят о погоде. — Отца пытались убрать не одно столетие. Но он был им не по зубам. А иногда отец выходил к людям, вписывал себя в историю, и тогда те же маги улыбались и кланялись. Во Франции он получил графский титул. Земли, к слову, достались ровно те, где веками стоял его дом. Ирония.

— И тогда маги вспомнили о вас.

— Мы бессмертны, сильны, и нас не жалко. Хороший выбор.

Свечи дрогнули, и зала ожила.

Голоса ударили разом, и я невольно поморщилась. Кричали все, перебивая друг друга, стол дрожал, кто-то смеялся, кто-то стучал ладонью по столешнице.

— Не будьте такими сентиментальными, — Гордыня бросил на стол распечатанный конверт, и мальчишеский голос легко перекрыл общий шум. — Я всего лишь объяснил, что нам предлагают маги, и высказал своё мнение.

— Я не буду выполнять задания С-Три, — тяжёлый кулак Чревоугодия обрушился на стол, и я вздрогнула вместе со свечами. — Я не наёмник. Письмо? Разорвать и съесть.

— Да у вас крыша поехала такое обсуждать! — Жадность качнулся на стуле так, что тот жалобно затрещал. — «Убейте этого человека»! Бред. Тут и рассматривать нечего.

Убейте.

Я стояла между двумя рядами кричащих вампиров и чувствовала, как внутри что-то тяжелеет.

— Давайте успокоимся, — негромко сказал Зависть, и, как ни странно, стало тише.

— Нет, серьёзно, — Похоть развёл руками. — Вы хоть понимаете, насколько он опасен?

— Я понимаю, почему такой заказ, — Гнев говорила ровно, не разжимая скрещённых на груди рук. — Но я не могу на это пойти. Не нам решать, кому жить, а кому умереть.

— Мы так низко пали? — Жадность перестал качаться, и стул грохнул всеми четырьмя ножками. — Он нас создал! А мы обсуждаем его убийство!

— Он гений, никто не спорит, — Похоть примирительно поднял ладони. — Злой гений. Колдун, подаривший жизнь семерым монстрам.

— В письме сказано, что он в Японии, — Гордыня обвёл всех медленным взглядом. — Кто видел его последним?

— Похоже, я, — Похоть улыбнулся, будто его похвалили. — Но это было больше века назад.

— Он давно не человек, не забывайте, — Зависть говорил так тихо, что все невольно наклонились вперёд. — Человеческое тело не даёт столько лет. Даже магам.

— Нам ли, монстрам, об этом рассуждать! — вспыхнул Чревоугодие.

— А вы подумали, — так же тихо продолжил Зависть, — что он может сделать ещё десяток таких, как мы? Сотню. Тысячу. Семерых он уже сделал.

— Не сделал же! — рявкнул Жадность. — Всё дело в том, что маги его боятся!

— Заслуженно, — обронил Гордыня. — Или ты не слышал, на что он способен?

— Плевать, на что он способен! Он наш создатель! Мы должны быть на его стороне!

— Мы теряем время, — Гордыня положил ладони на стол. — Итак. Я, Похоть и Зависть — за. Жадность, Гнев и Чревоугодие — против.

Он выждал, пока каждый кивнёт, и повернул голову.

— Твоё решение, Лень?

Тишина упала мгновенно.

Все лица развернулись к сонному сервампу во главе стола, и я поймала себя на том, что смотрю туда же, хотя знала ответ. Знала с той минуты, как он сказал мне, что дальше будет неприятно.

И всё равно посмотрела на настоящего.

Он стоял рядом со мной, сунув руки в карманы, и лицо у него было закрыто наглухо. Ни скуки, ни усмешки. Ничего.

Его двойник поднял голову со стола.

— Убьём его, — сказал он в звенящую тишину. И, помолчав, добавил: — Я убью его.

Стул Жадности отлетел к стене.

— «Я убью его», — передразнил он, кривляясь, и засмеялся, но смех вышел рваным. — Того, кто тебя создал? Братец, ты вообще проснулся? Или окончательно потерялся?

Он подошёл вплотную и сгрёб брата за воротник плаща. Тот не шелохнулся.

— Да послушай ты меня! Я с тобой разговариваю! Если бы не он, нас бы просто не было! Он наш отец! С землёй сравнять это Содружество, если они хотят его смерти! Не его убивать надо, а всех его врагов!

Жадность тряхнул его ещё раз, потому что старший брат молчал.

— Разве нет? Разве ты не должен быть на его стороне? Мы же его семья.

— Не смей использовать это слово.

Сказано было тихо. Совсем тихо.

Воздух в зале сгустился. Свечи не погасли, но пламя вытянулось и легло набок. Стало темнее. Братья повскакивали с мест. Жадность заледенел, так и не разжав пальцы на чужом воротнике, и я впервые увидела, как он боится.

— Я никогда не считал, что создавать таких, как мы, было благим делом, — продолжил Куро… нет, Сонный дьявол спокойно, будто и не было ничего. — Мы сосуды для тёмных духов. Игрушки чудовища. Эксперименты Колдуна. Монстры, сделанные ради цели, о которой нам не сказали, и я сомневаюсь, что цель эта благая. Мне мерзко знать, что я творение безумца.

— Но он же... — Жадность разжал руки, и голос у него сорвался. — Этот человек важен для тебя, брат.

— Вопрос решён.

Сонный дьявол поправил плащ, накинул капюшон и пошёл к дверям.

В полной тишине было слышно каждый его шаг.

Шестеро остались за столом, и никто из них не смотрел друг на друга.

Дверь скрипнула, впуская темноту коридора, и закрылась.

Зала растворилась, и в лицо пахнуло сыростью и ночью.

Мы стояли на узкой улице, и она была такой чужой после английского особняка, что я не сразу поняла, куда попала. Низкие деревянные дома под тёмными крышами, аккуратные дорожки, тишина. Ни фонарей, ни голосов. Только луна, круглая, почти полная, заливала улицу белым, и в этом свете всё казалось выцветшим.

— Япония, — сказала я.

— Да.

Впереди по дорожке шёл его двойник. Плащ, капюшон, ровный неторопливый шаг человека, который знает, куда идёт, и не спешит туда попасть.

Я двинулась следом, и меня тут же поймали за плечо.

— Не надо.

— Куро?

— Не хочу, чтобы ты видела, что было потом.

Он смотрел в сторону, куда угодно, только не на меня, и я вдруг заметила, как он это делает. Не лениво, не привычно, а с усилием. Будто держит голову за подбородок и не даёт ей повернуться.

Туман поднялся снизу, от земли, и слизнул и улицу, и дом, и уходящую фигуру в плаще. Мы остались в туманном ничто, вдвоём.

— Там не на что смотреть, — сказал он. — Я долго добирался. Ещё дольше искал, где он остановился. А потом... Ты ведь и так поняла. Я его убил.

И опустил глаза.

— О небо, — я застонала и закатила глаза. — Куро, ты такой Куро. Ты правда решил, что можешь меня этим напугать?

— Это не то зрелище, которое стоит смотреть детям. Ох.

Кулак сам собой врезался ему под рёбра. Он чуть согнулся и прижал ладонь к животу, скорее от неожиданности, чем от боли, а я затрясла отбитой рукой, потому что бить сервампа — это, оказывается, идея так себе.

— Ты меня сейчас ребёнком назвал?

Он благоразумно промолчал.

— Чем ты меня пугать собрался? Кровью? В кино такое показывают, что тебя самого проймёт. Я сама убивала, Куро. И я знаю вес крови на руках. Ты мне сто раз говорил, чтобы я не обманывалась твоей внешностью. Так вот, взаимно! Я не фарфоровая куколка, и опекать меня не надо.

— Всё-всё, — он поднял ладони. — Конечно, ты уже взрослая девочка.

— Ты мне одолжений не делай.

Он вздохнул, и вздох получился до того страдальческим, что я почти простила.

Почти.

Потому что глаза он всё ещё держал опущенными.

— Слушай, — сказала я уже без злости. — А какого демона ты смотришь в пол, когда говоришь об этом? Ты же сам объяснил, что он опаснейший тёмный маг. Сомневаешься в своём решении?

Он молчал.

— Нет, я понимаю, он твой отец, но Блэки говорил, что его смерть для вас праздник.

— Праздник, — повторил Куро и провёл ладонью по шее, как будто там что-то было. — Отчасти. Но ты кое-чего не учитываешь. В своём выборе я был необъективен, и я это знал уже тогда. Мнения разделились не просто так. Отец не только резал живых и создавал из них монстров. Он сделал уйму открытий. Лекарства, устройства, наука, целые направления. Он двигал этот мир вперёд, и магический особенно. Отец был гением целительства, и я это признаю, хотя мне противно произносить такое вслух.

— И?

— И я всё равно решил его убить. Потому что он мешал мне. Не миру. Мне.

Он наконец поднял голову, и лицо у него было усталое до серости.

— Я поставил личное выше всего остального и назвал это решением.

— А с чего ты взял, что не имел на это права?

Он дёрнул плечом, будто ему за шиворот попала вода.

— Ты стала какой-то кровожадной. Тебе бы к своим взглядам присмотреться.

— С моими взглядами всё в порядке, — я упёрлась кулаком ему в грудь. — Это у тебя с ними беда. Ты сам мне рассказывал, как по прихоти Колдуна вычистил целую деревню.

— Это сделал лично я. Один.

— Да плевать! — я всплеснула руками. — Ты хочешь сказать, что твой отец и твои евы при этом были чистенькие и невинные?

— Нет, конечно.

— Тогда какого... — я задохнулась и вцепилась пальцами в его футболку. — Зачем ты берёшь чужие грехи на себя?

— Рэн, — сказал он мягко, как говорят с человеком, который вот-вот наделает глупостей, и наконец посмотрел на меня. — Я тоже монстр.

— Я знаю, что ты вампир.

Я потянула ткань на себя, вынуждая его наклониться, чтобы он не смог опять уплыть взглядом в туман.

— Повторю, если не расслышал. Зачем. Ты. Берёшь. Чужие. Грехи. На себя? Они приказывали, ты исполнял. Отец приказывал, ты исполнял. Ты мог ослушаться?

Он покачал головой.

— В основном нет. Я всё-таки оружие, — он помолчал. — Хотя после Энн иногда получалось не заметить детей, которые прятались. Редко. Но получалось.

Энн.

Имя прошло по мне холодом, и я на секунду забыла, о чём мы вообще говорим. Он произнёс его так буднично, между делом, как отсчитывают время от какого-то события, и от этого стало только хуже.

Я отпустила его футболку.

— Ладно, — сказала я. — Я мало что знаю. Может, твой отец действительно сделал для мира много хорошего. Но того, что ты уже рассказал, мне хватило, чтобы видеть в нём чудовище, а не человека. С избытком. Его должен был кто-то остановить. Зависть ведь правильно сказал: семерых он уже создал. Про восьмого вы узнали только через века. Где гарантия, что где-то не бродит девятый?

Он нахмурился, и я поняла, что попала.

— Я тоже пристрастна, — я опустила глаза. — Это ведь про тебя. Ты мне не чужой. И если он тот, кто заключён в моём теле… Я видела его, Куро. Крошечный кусок, и мне хватило. Он омерзителен. Неправильный. Там не было человека. Настолько гнилым может быть только чудовище, даже если когда-то оно было человеком.

— Может, и так. Но всё-таки он...

Я шагнула вперёд и положила ладони ему на грудь.

Он замолчал на полуслове. Я и сама не поняла, зачем это сделала, и мне вдруг стало ужасно неловко, потому что ладони заметно дрожали.

— Не сомневайся, — сказала я тихо. — И не опускай глаза, когда говоришь о его убийстве. Не отводи их в сторону. Чудовище это он, а не ты. И я уважаю тебя уже за то, что ты взял эту ношу на себя. Не свалил на братьев, не оставил магам. Сам.

Он смотрел на меня сверху вниз и не двигался.

— Героем не назову, — я неловко улыбнулась. — Тебе такой титул точно ни к чему, ты от него сбежишь. Но я горжусь, что мой партнёр когда-то решился и остановил чудовище. Я уверена, ты спас этим множество жизней.

Он закрыл глаза и опустил голову.

И я почувствовала это ладонями раньше, чем увидела.

Плечи у него опустились. Из тела ушло что-то, чего я до этой секунды даже не замечала, потому что оно было там всегда, все эти недели, каждый день, и я привыкла считать это частью Куро. Он стоял передо мной, готовый к удару, и удара не последовало, и теперь его отпускало.

Куро накрыл мои пальцы своей ладонью.

— Здесь нечем гордиться.

— Это лишь твоё мнение, — я вернула ему его же слова.

— Бесишь.

— Знаю.

Куро пристально смотрел в мои глаза, как будто пытался в них что-то прочитать, а ещё заметно что-то обдумывал.

— Ты же понимаешь, что нужно решить этот вопрос? — негромко продолжила я, не отводя взгляд. — Тебя же, что Хайд, что Цубаки тыкают носом в эту историю. Тебя это задевает, выводит из себя, — я прикусила губу, подбирая слова, и через пару секунд продолжила: — Ты же сам помог мне вскрыть нарыв, который не давал мне покоя. Вот и я тебе предлагаю… — чуть задумалась я, — промыть от гноя… старую рану. Надо дать ей, наконец, зарасти. А для этого нужно её предварительно вскрыть.

— Опять начала красиво говорить, — хмыкнул Лень.

— Ты не один — я с тобой. Вместе мы со всем справимся, — я улыбнулась. — Пусть и звучит пафосно и банально.

Он фыркнул, коротко и куда-то в сторону, даже чуть закатил глаза, паразит, а потом, отпустив мои руки, протянул мне раскрытую ладонь.

— Не пожалей.

— Никогда, — я вложила пальцы.

Туман разошёлся.

Мы снова стояли на ночной улице, и его двойник как раз останавливался у входа в дом. Над сёдзи висела деревянная вывеска, и я разобрала иероглифы: «Клиника».

Меня передёрнуло раньше, чем я поняла почему.

— У меня аж мурашки от этого места, — вырвалось у меня.

Куро посмотрел на меня очень внимательно, но ничего не сказал.

Из дома тянуло травами и благовониями, густо, приторно, до першения в горле. И под этим слоем, вторым дном, лежал другой запах, сладковатый и тяжёлый. Кровь и то, что бывает с телом через несколько дней.

Двойник стоял неподвижно. Он не стучал, не звал, просто прикрыл глаза, и я увидела, как вокруг него загустел воздух. Тени у его ног собрались в комок и подобрались, как перед прыжком.

Он открыл сёдзи.

Из темноты дома пахнуло так, что я закрыла рот рукой.

— Как давно это было, — произнёс голос изнутри. — Рад видеть тебя вновь, Сонный Эш, сын мой.

— Ты всё ещё жив.

— Не рад ты отцу в добром здравии? Ты вновь огорчаешь меня, Эш, — в темноте качнулась светловолосая голова. — Но я рад, что верный слуга мой возвратился. Идеальный солдат. Совершенное оружие. Исполнять приказы есть твоя суть и природа твоя. Наконец-то ты уразумел, что свобода не для тебя.

По рукам двойника поползли тени и собрались на пальцах в когти.

Колдун небрежно повёл рукой, и по всему помещению вспыхнули свечи.

Я дёрнулась и налетела спиной на Куро.

Пол был усыпан телами. Серые и белые плащи, я узнала их сразу, потому что видела такие же на магах С3, только эти были порваны и залиты чёрным. Копоть на досках. Следы боя на стенах. Люди лежали вповалку, как их бросило, и один из них, ближе всех к порогу, был совсем молодой.

— Значит, не показалось, — прошептала я.

— Это мой выбор, — холодно сказал двойник. — И я стану свободным, когда убью тебя.

Воздух дрогнул.

По воспоминанию прошла рябь, будто кто-то провёл рукой по мокрой картине. Стены поплыли, углы комнаты разъехались, и часть пола обратилась в серые дымные лоскуты, которые тут же начали расползаться.

Двойник сорвался с места и влетел в дом.

Внутри всё мгновенно заросло чёрными лозами с шипами. Они были ненастоящими, я видела сквозь них свечи и тела, но меня согнуло пополам от того, что они несли. Вина. Чужая, огромная, старая вина и отчаяние такой глубины, что у меня перехватило горло, и я вцепилась в руку Куро, чтобы не осесть на землю.

А Колдун так и не двинулся с места.

Он улыбался.

Его фиолетовые глаза с предвкушением смотрели на напавшего сервампа.

Зазвенело в голове. Мир на мгновение выцвел и окунулся в серость.

А через миг свет вернулся неправильным.

Вместо белой луны над нами висело низкое серое небо, и с него хлестал ливень. Я успела только вдохнуть, а вода уже текла за воротник, и под ногами хлюпало. Вокруг кричали люди. Они бежали мимо, сквозь нас, кто-то тащил ребёнка, кто-то волок узел с вещами, у женщины слева косо съехала причёска, и в её глазах было столько ужаса, что я невольно шагнула в сторону, освобождая дорогу тому, кто всё равно прошёл бы насквозь. Только вот почему-то дождь не проходил мимо.

А потом на дом опустилась лапа.

Куро дёрнул меня к себе и отскочил назад раньше, чем я вообще поняла, что вижу. Крыша сложилась внутрь, как картонная коробка. Балки треснули с таким звуком, что я зажала уши.

Я подняла голову.

И забыла, как дышать.

Он стоял посреди улицы, и улица была ему мала. Чёрный, гладкий, огромный, холкой выше крыш, и вода стекала по его шерсти, не задерживаясь, будто ей там было не за что зацепиться. Грива тяжело лежала на шее. По чёрному телу, в тени под шерстью, пробегали голубые всполохи, и издали казалось, что он полосатый. Вокруг ушей колыхалась тьма, и от этого уши казались длиннее, чем есть. Красные глаза светились сквозь дождь двумя фонарями.

— Это, — сказал Куро над моим ухом, повышая голос, чтобы перекричать рёв, — моя настоящая форма.

Я стояла и смотрела.

В голове, как назло, было пусто и звонко, а потом в эту пустоту, одно за другим, начали падать сегодняшние слова.

Его рассказ про мой род. Про спасённых мальчишек. Фамилия, которую я нашла в отражении.

Лионнуар.

Чёрный лев.

— Ты не кот, — сказала я, и голос сел. — Куро. Ты лев.

— Домашним меня действительно трудно назвать.

— Да при чём тут это! — я развернулась к нему так резко, что чуть не поскользнулась на ровном месте, и он поймал меня за локоть. — Ты сегодня сам мне рассказывал! Ты сказал, что их прозвали Чёрными львами. Я думала, это просто красиво. Герб, легенда, ну как это бывает, когда род сочиняет себе историю посолиднее. Да и на каждом втором европейском гербе — лев. А чёрный, потому что ты — чёрный кот.

Он молчал.

— Мою семью назвали в твою честь, — выговорила я. — Не в честь символа. В твою. Ты был этим львом. Ты и есть этот лев. А значит, я ношу фамилию, связанную с тобой.

— Название они выбрали сами, — сказал он и отвёл взгляд. — Я к этому отношения не имею.

— Ага. Конечно.

Дождь колотил по обломкам. Зверь развернулся, снося хвостом остатки стены, и я невольно вздрогнула, но не отступила.

— Ты великолепен, — сказала я.

— Обыкновенный монстр.

— Ты ужасно предсказуемый, ты в курсе?

Он не ответил. Я снова посмотрела наверх, и в груди защемило совсем по-другому, потому что чем дольше я смотрела, тем меньше это было похоже на ярость.

Зверь ломал не то, что стояло у него на пути. Он ломал всё подряд, вслепую, наугад, как ломает человек, которому некуда деть руки.

— Куро, — сказала я осторожно. — Ты же… Вернее, он же не злится.

— Не злится.

— Это рёв боли. Тебе было больно.

— Похоже на то, — сказал он.

Что-то в его голосе заставило меня обернуться.

Он смотрел на собственную высшую форму снизу вверх, и на лице у него было выражение, которого я у него ещё не видела. Не усталость и не скука. Он смотрел так, как смотрят на чужую фотографию, где по недоразумению оказался ты сам.

— Ты этого не помнишь, — поняла я.

— Не помню, — согласился он. — Я помню, как вошёл в дом. Помню, как уходил. Между этим был тяжёлый бой, и я всегда знал, что он был тяжёлым, потому что иначе с отцом не вышло бы. И всё, — он потёр висок. — А это не всё, Рэн. Это половина квартала.

Я обвела глазами улицу. Там, где стояли аккуратные домики с ухоженными дорожками, теперь торчали обломки, и дальше, за пеленой дождя, торчали такие же.

Люди всё ещё бежали.

Мне стало нехорошо.

— Слушай, — я сглотнула. — А во сколько тебе это обходится? Ну, вот это великолепие.

— Дорого, — коротко сказал он. — Высшая форма жрёт энергию так, что после неё я не боец. Своих запасов на неё не хватит никогда. Её поднимают на крови евы, на моём слиянии со зверем внутри. Я вообще редко её использовал.

— А в ту ночь у тебя ева была?

Он повернул ко мне голову.

Пауза вышла ровно на секунду длиннее, чем нужно.

— Нет, — сказал он. — Не было.

Я открыла рот. И закрыла.

Что-то было не так, и я не смогла сходу понять, что именно. Слишком много всего сразу: дождь, обломки, чужой ужас, зверь, ревущий от боли, и мой род, носящий его имя. Я отложила это на потом.

Мир снова дрогнул.

Рябь прошла по улице, серые лоскуты поползли по обломкам, съедая их, и вместе с обломками ушёл дождь. Небо над головой загорелось звёздами, лужи втянулись в землю, дома встали на прежние места, целые и невредимые, и с крыш перестало капать.

На пороге клиники стоял он.

Двойник вышел, пошатнувшись, и придержался за косяк. Плащ был разодран, ладонь он прижимал к груди, и между пальцами толчками шла кровь. Он оглянулся на дом, и я вслед за ним заглянула внутрь.

Лучше бы не заглядывала.

На полу, в свете догорающих свечей, лежало то, что осталось от его отца, и это уже не было телом. Я отвернулась, зажмурилась и постояла так, пока в глазах не перестали плавать пятна.

— Вот это я помню, — тихо сказал Куро.

Двойник побрёл по дорожке, оставляя за собой тёмные следы. И пока он шёл, воздух вокруг него не переставал дрожать.

То улица была цела, и над крышами стояла ясная ночь с растущей луной.

То за его спиной оставались руины, и небо затягивало тучами, и с них сыпал дождь.

То снова целая улица.

То снова развалины.

К концу квартала воспоминание наконец определилось, будто устало спорить само с собой. Позади остались одни развалины. Над головой висели тяжёлые тучи. Луна выглянула в прореху между ними, и я невольно задрала голову.

Луна была уже не той.

Я хотела сказать об этом вслух, но воспоминание потянуло нас за собой, и улица уплыла.

Под ногами оказалась мокрая трава.

Мы стояли на невысоком холме за городом, и трава здесь была по колено, тяжёлая от воды, а земля под ней раскисла так, что нога уходила в грязь по щиколотку. Внизу, на соседнем холме, лежало поселение, вернее то, что от него осталось. Отсюда в темноте было видно только рваную линию там, где раньше стояли крыши.

Его двойник поднимался по склону.

Он шёл тяжело, оскальзываясь, и один раз упал на колено, но встал. Плащ висел на нём мокрой тряпкой. Ладонь он прижимал к шее, и я не сразу поняла, что это не жест усталости: между пальцами у него текла кровь. Порезы на груди и руках, которые я видела на пороге дома, никуда не делись и не думали затягиваться.

А наверху его ждали.

Они стояли молча, все шестеро, и я поймала себя на том, что задерживаю дыхание.

Двойник споткнулся, увидев их.

— Никаких сожалений, — сказал Гордыня и отвернулся. — Мы должны были это сделать.

Он кивнул сам себе, развернулся и медленно пошёл прочь, к тропинке, уходящей в лес. В другую сторону от города.

— Другого выхода не было. Он бы не остановился, — тихо проронил Зависть, наклонив голову, и двинулся следом.

— Большое спасибо, — Похоть улыбнулся ему грустно и светло.

Только смотрел он при этом куда-то выше плеча, в темноту за спиной брата, и мне от этого стало холодно.

— Это определённо к лучшему, — добавил он, улыбнулся ещё раз и ушёл.

— Что сделано, то сделано, — Чревоугодие хмуро разглядывал траву под ногами. — Наверное, это всё-таки правильно.

— Я не злюсь, — Гнев смотрела вниз, на разрушенный город, и не поворачивала головы. — Не имею права злиться.

Она развернулась и пошла вслед за остальными, и Чревоугодие тяжело двинулся за ней.

Я стояла среди них, невидимая, и меня трясло.

Никто. Ни один из них не посмотрел ему в лицо. Они говорили правильные вещи, все до единого, и каждый находил себе формулировку поудобнее, и все они смотрели куда угодно, только не на человека, которого сами же отпустили это сделать. Он стоял перед ними, весь в чужой и своей крови, с разорванной шеей, а они по очереди объясняли ему, что всё в порядке, и уходили.

— Я не прощу, брат!

Жадность не сдвинулся с места. Он остался стоять напротив, и лицо у него было такое, что я невольно отступила за спину стоявшего рядом Куро.

— Почему? Почему ты это сделал?! Я никогда, слышишь, никогда тебе этого не прощу!

Он сжал кулаки, и я поняла, что сейчас он бросится.

Чревоугодие вернулся в два шага, обхватил его поперёк туловища и поволок прочь. Жадность вырывался и оглядывался через плечо, и кричал что-то ещё, но слов я уже не разобрала.

Двойник постоял немного и повернулся к городу.

Он закрыл глаза, и его обняли тени.

А когда они схлынули, на мокрой траве остался сидеть чёрный кот. Маленький, взъерошенный, с прижатыми ушами. Он посидел так несколько секунд, опустив голову, потом поднялся и пошёл вперёд, прихрамывая на переднюю лапу.

Воспоминание замерло.

Я стояла и смотрела ему вслед, и в горле у меня стоял ком.

Потом заставила себя выдохнуть и подняла голову.

Мне нужно было отвлечься. Потому что внутри крутилось неприятное желание утопить всех шестерых. И это желание было точно моё, а не навеянное.

Мне нужно было небо.

Да, небо — это удачное решение.

— Куро, — сказала я. — Посмотри вверх.

Он послушно поднял голову вслед за мной.

— Тучи, — обратила я его внимание, да и своё тоже. — Сырая трава, грязь по щиколотку. Здесь недавно лил дождь. А теперь давай по порядку. Ты подошёл к дому ночью, при ясном небе, я специально запомнила луну, она была растущая, почти полная. Ты крушил дома под ливнем, и это была не ночь, было светло, серо, но светло. Потом ты выходил из дома снова при ясном звёздном небе, и оно тут же перекидывалось на пасмурное. А сейчас мы стоим на мокром холме под тучами.

Он молчал, и я видела, как он считает вместе со мной.

— Значит, два варианта, — сказал он наконец и тряхнул головой. — Первый: я до дома не дошёл и начал крушить всё под дождём. Второй: пришёл ночью, убил отца и ушёл в ночь.

— Или третий, — я прикусила губу. — Ты мог задержаться там на сутки. На двое. На неделю. И не помнить этого.

Я щёлкнула пальцами, потому что меня наконец догнало.

— Луна!

— Я пришёл на растущую, почти в полнолуние, — медленно проговорил Куро.

— Вот. А уходил ты дважды. При ясном небе луна была всё ещё растущая. А в просветах после дождя она была на убыль. Это разные ночи, Куро. Между ними не часы.

Он открыл рот и закрыл.

— И ещё, — я обернулась в сторону ушедшего кота. — Та рана на шее. Когда ты вышел из дома, на шее ничего не было. Ни царапины. Здесь она была разодрана так, что ты в прошлом ладонь не мог отнять. Это ведь не в драке?

Куро провёл рукой по собственной шее, и жест вышел совершенно машинальный.

— Это от ошейника, — сказал он. — Личного. Отцовского. С контрактом евы он ничего общего не имел, ты видела часть его силы в доме. Такая рана настоящая, её ни с чем не спутаешь.

— Тогда на неё и опираемся, — я повела рукой в сторону неба. — Сейчас пасмурно, трава мокрая, шея разодрана. Значит, правдиво то воспоминание, где дождь и убывающая луна. То есть ты застрял у отца на несколько дней.

Он смотрел на меня очень долго, и мне стало не по себе.

— Если бы я ещё это помнил, — сказал он.

— Вот именно.

Я скрестила руки на груди, потому что меня опять начало потряхивать, и не только от холода.

— Знаешь, чего я всё-таки не понимаю? Я понимаю, зачем ты поставил вопрос на голосование. Ты хотел разделить это с ними. Может, надеялся, что они все скажут «да» и решение станет общим. А вышло трое на трое, и решать пришлось тебе одному. Ты не просто взял на себя ответственность, Куро. Ты взял на себя роль палача. Да ещё и при живых свидетелях, трое из которых были против.

— Палач, — повторил он и хмыкнул. — Мне подходит.

— Не смешно! — я разозлилась. — И вот сюда добавь Хайда, который до сих пор при каждой встрече тычет тебя в это носом. Скажи мне одну вещь. Почему ты им не объяснил?

Он поднял на меня глаза.

— Почему ты не рассказал, кем был для тебя твой отец? Как ты сделал это для меня? Тем показом дома? Почему не рассказал им, что ты видел в нём? Что он с тобой делал? Ты же наверняка всё это прокрутил в голове по сто раз, все доводы, за и против, а вслух выдал только приговор и ушёл в дверь. И они остались думать, что старший брат просто взял и решил убить отца, потому что ему так захотелось, — всплеснула я руками.

— Что уж теперь поминать, — сказал он устало.

— Ага. Прикрылся своей ленью, как всегда.

Скрестив руки на груди, я вздохнула. Спорить дальше было бессмысленно, я это видела по его лицу.

— Знаешь, — сказала я уже без злости, — ты настоящая головная боль, Куро.

— Кто бы говорил, — фыркнул кот и щёлкнул меня по носу.

Я возмущённо дёрнула носом, а холм вокруг нас растаял.

Мы снова стояли перед дверями.

Тяжёлые створки с резным львом на дыбах поднимались над нами, и вокруг было тихо. Мой светляк никуда не делся: он висел в воздухе чуть сбоку и ронял на кованый узор голубые отсветы, от которых лев казался мокрым.

Куро смотрел на эти двери и не двигался.

Я потопталась рядом и осмотрела себя: пусть мы и попали под дождь в воспоминании, и одежда начала действительно промокать, но по возвращении влагу мы с собой не вынесли. Одежда была сухая. Это было интересно. Впрочем, был и другой вопрос и надо было его прояснить.

— Куро. Ты сказал, что евы у тебя тогда не было.

— Не было.

— И что высшую форму без крови евы ты не поднимешь.

Он молчал.

— Тогда как получилась эта форма? — я развернулась к нему. — Ты либо ошибаешься в одном, либо в другом. Или той ночью в доме был кто-то ещё.

— Я не ошибаюсь, — сказал он ровно. — В этом нельзя ошибиться. Это моя природа сервампа.

И всё. Больше ничего.

Куро даже не отвернулся, просто смотрел на меня своими красными глазами, и я поняла, что у него действительно нет ответа.

— Ладно, — сказала я. — Отложим. Но я это запомнила.

— Я заметил.

Кот наконец отлип от дверей и потёр лицо ладонью.

— Дело даже не в дырах, — сказал он. — Дыры у меня были всегда, я к ним привык и про них знал. Как то, что я смутно помню ту же самую слепую ведьму. Память тех дней уже вся выцвела, хотя и не должна была. Проблема скорее в двух вариантах одного события.

— Потому что это невозможно, — шепнула я.

— Да, а значит, кто-то в этом ковырялся, — Куро поморщился. — И до сегодняшнего вечера мне это ни разу не пришло в голову. Жил себе с этим и ничего не замечал.

— Меня, кстати, ещё кое-что напрягает, — медленно проговорила я.

— Ну естественно.

— Нет, послушай. Это твои воспоминания. Для меня они должны быть картинкой. Как кино. Ну, то что ты видишь своими глазами. Но твоя память выглядела, как мой Архив из Книги. Я могла осматриваться, ходить.

Я подёргала себя за прядь волос, пытаясь сформулировать точнее.

— Но больше меня напрягают запахи. А тот дождь? Слякоть? Даже одежда тогда промокла. В доме твоего отца я даже почувствовала давление тёмной магии. И главное, поняла, что это. И кстати, почему в лаборатории у меня кололо пальцы, когда я тянулась к склянкам? Я же ничего не трогала. Я не могла ничего тронуть! А эти лозы с шипами, которые полезли по стенам? Ку, от них же несло виной и отчаянием. Разве воспоминание может так? Вернее, твоё воспоминание? Вернее может ли оно так влиять на меня, гостя?

А главное, я всё ещё помнила, как Пределы спокойно приняли его. Что-то во всём этом было не так.

Куро смотрел на меня и молчал, и молчание становилось всё тяжелее.

— У меня нет ответа, я не знаю, как иначе должна показываться память, — устало выдохнул он, вновь массируя шею. — Возможно, здесь ещё твоя магия сыграла. Как и наша… наша укрепившаяся связь. Вероятно, моя суть сервампа подстроилась под твоё восприятие, — размышлял он, — восприятие евы. Ну а ты из-за своего артефакта, воспоминания видишь именно таким образом. Я и перенял. Не знаю.

В этом что-то было.

— Ну, это твои воспоминания. Тебе виднее, что и как, — пожала я плечами.

Кот не ответил.

Он стоял, разглядывая узор на створках, и я уже собиралась спросить, не пора ли нам обратно, когда он вдруг почесал пальцем щёку.

— Как бы это сказать, — начал он.

Я подняла брови.

— Это очень раздражает, но... — он перевёл на меня взгляд с таким усилием, будто поднимал что-то тяжёлое. — Моя память. Я признаю, что с ней проблемы. Это я не про твоё восприятие, а… Откровенно говоря, я теперь не уверен даже в том, что помню.

— Куро?

— В общем, как бы это...

Он замолчал.

Я смотрела на него и не верила своим глазам. Он мялся. Сервамп Лени, Сонный дьявол, которому больше восьми веков, как я поняла, который зевал в лицо Цубаки и врал мне про свою лень, стоял передо мной и подбирал слова, как школьник у доски. И его тень при этом металась у ног так, что у меня заныло в груди.

— О бездна! — не выдержала я. — Разумеется, мы разберёмся с твоей памятью. С этим задвоившимся воспоминанием. Тебе не нужно искать слова, чтобы попросить меня о чём-то. Или ты забыл, что я тебе сказала?

— А?

— Вместе мы справимся со всем, — напомнила я и не удержалась от улыбки. — Ты, наверное, решил, что я красиво выразилась.

Он передёрнул плечами и уставился на двери.

— Тьма. Меня такие слова правда раздражают.

— Знаю.

— И ты всё равно их говоришь.

— Постоянно, — согласилась я. — Привыкай.

Куро что-то проворчал себе под нос, и я сделала вид, что не расслышала.

Внутри же меня клубилась тревога — за весь этот поход Книга ни разу не пыталась влиять на меня и на мои взгляды, лишь высыпала горсть осколков. Это было очень говоряще.

«Не сейчас. Я не хочу думать об этом сейчас», — малодушно отогнала я мысли и опустила взгляд.

Тень Куро лежала у его ног ровно и спокойно, как самая обыкновенная тень. Впервые за весь вечер.