Не так давно один замечательный петербургский литературовед, мой, не побоюсь этого слова, гуру, горячо и во всеуслышание рекомендовал «Необитаемую» на своей страничке в Vk. И поскольку вкусу его я безоговорочно доверяла, поскольку давненько не прикасалась к прозе современных молодых и талантливых, как только книга поступила в продажу — со всех ног бросилась штудировать «очень интересного автора» Татьяну Млынчик, которой, по мнению гуру, непременно скажут спасибо. 

Уже с первых страниц и рассказчица, главная героиня Маша, и её история (повествование ведётся от первого лица) начали вызывать отторжение. Тошнотворное, в общем, чувство. Вспомнилось тургеневское стихотворение «Щи» («Барыня только плечами пожала — и пошла вон. Ей-то соль доставалась дешево») и нетленное же «глупой женщины» Веры Николавны: «Ой, для меня всё это — прямо как жизнь на Луне. А я — чаевые беру, гарниры со столов собираю. И каждый третий норовит... С нами, официантками, не церемонятся, а с привокзальными — подавно». Их, Ивана Сергеевича и Веры Николавны, голоса звучали и после того, как я добралась до финала.

Что же в финале? — Ощущение: меня обманывают. А я не люблю, когда меня обманывают. А меня всё-таки обманывают, причём злостно. Нет в книге обещанных в блёрбах беды и отчаяния, нет черноты обречённости. Нет протеста, нет вызова. Жертвоприношения также нет. Несмотря на то, что книга про спорт, она не про преодоление. Мне вообще показалось, что книга — про каприз. Про сытую, да во всех отношениях — благополучную, девочку-отличницу. Про девочку, которой вступило. Вступило — и Маша бежит марафон, вступило — взбирается на Эльбрус. Чем же занять себя в следующей пятилетке?.. Забеременеть! Во что бы то ни стало! («Тогда я поднялась на вулкан — и была благодарна этим ногам, этим глазам, этим лёгким и своему сердцу. Именно оно подсказало мне: вот для чего ты рождена. Тебе надо идти дальше, забираться выше, быть впереди всех»)

Но если главный месседж романа «Для меня всё — спорт», продавайте книгу как тренинг, как мастер-класс, как очередной «рецепт <в том как раз мнение гуру разделяю> счастья» (как Хакамада свои рецепты продавала, к примеру). Нет ведь! — норовят ведь всучить как драму, как откровение, как историю мужественного первопроходца, как «травматический опыт, вдохновенно запечатлённый в художественной форме».

Грят, мол, автор дерзко вскрывает прежде бывшие табуированными проблемы, тему бесплодия, тему ЭКО. Окей, но нынче-то, нынче наконец позволено рассказать и про это. В чём же тогда дерзость?.. Что до ЭКО, это — услуга. Её продают (для желающих срезать путь) с рекламой и за нехилые деньги, и вовсе не на чёрном рынке. Решение держать подробности очередного «восхождения» в секрете — решение отдельно взятого персонажа. (Маша скрывает от семьи и друзей попытки зачать ребёнка посредством ЭКО, т.е. собственноручно табуирует связанную с физиологическим дискомфортом тему заново.) Частный случай. Кто-то решит по-другому. Здесь снова подмена, разве нет?

Разочаровало и то, что главгер никак в итоге не трансформируется. И вступает в «протокол», и выходит из оного одним и тем же человеком. Ни тебе преображения, ни тебе дальнейшей (до победного) отрицательной деформации.

Что ещё пришло. Как ни маскируется под, Маша — отнюдь не положительный герой, не герой прогрессивной литературы; не герой, впрочем, и декадентского романа. (Здесь и далее — сугубо личное скромное мнение.)

Однак ж, к основному. Фрагмент: «Он жил в крошечной хрущевке с мамой, отчимом и младшим братом, ему приходилось работать, чтобы оплачивать учебу в транспортном колледже. Он вкалывал, ходил на пары, идей о том, когда он съедет от родителей, у него не было. Мне же не надо было работать, родители обеспечивали меня всем необходимым, и уроки английского с третьеклашками были блажью, экспериментом – почему бы не попробовать себя в роли репетитора? Родителям хотелось, чтобы я училась. А мой парень был сыном от первого брака безработной женщины, которая во второй раз вышла за водителя грузовика. С ним они завели другого ребенка, а маргинального пасынка ее новый муж не выносил. Вася показывал кровоподтеки на шее: так отчим его воспитывал. Эти люди наверняка ждали, когда он съедет и освободит для младшего брата комнату.

Я не умею сочувствовать циникам. А подобного рода абстрагирование, подобного рода чёрствость и высокомерие граничат с цинизмом. И возвращают нас к тургеневской барыне, к её оптике, к сословному миропорядку. И это, на мой взгляд, чудовищно, когда людоедскую, в сущности, данность отстаивают как нечто само собой разумеющееся, как норму, за которую к тому ж никто не в ответе: «Гордость не позволяла задумываться об этом, ведь я – это я, мои идеи, мои глаза с каемкой, моя улыбка. А остальное – неважно, это всего-навсего приложение. Да, я живу вот в такой квартире. Да, ремонт в парадной тоже сделал мой папа. Но это вторично. Первична – я. Остальное – за скобками, ведь это девяностые привели наши семьи к подобному неравенству. В этом нет чьих-то особых достижений, это данность».

Фрагмент №2 (Чёрствая, высокомерная, да к тому ж кровожадная, быр-р-р… Отчего-то уверена, что автор за своей героиней упомянутых грехов не призна́ет): «Ни грамма сожаления тем летом я так и не испытала. А испытывала я – радость, чистую радость от того, как на меня смотрел самый красивый парень на БКЗ, радость от купания в озере на даче, радость от поездки в Италию и походов по клубам, где мы с подругой танцевали до утра, от поездки на машине в Венецию с парнями из Амстердама, с которыми подружились…

Через несколько месяцев я наблюдала за их дракой. Вася узнал о Шведе, но сообщил, что, несмотря на измену, останется со мной. Я тоже не спешила уходить – мы встречались несколько лет. На каком-то из сборищ, во дворах около Невского, он отвел Шведа «на разговор». Сначала повысились тона, потом один толкнул другого. Швед был высоким, а Вася – тяжелым. Их никто не разнимал, потому что все знали о предмете драки. Я наблюдала, как они катаются по земле, – и ни о чем не жалела. Зрелище было что надо.

Роман, как я понимаю, автобиографический, следовательно, можно предположить, что чрез тщеславную («Хвалы приманчивы — как их не пожелать!») эгоцентричную павлиниху Машу Татьяна Млынчик транслирует своё к миру и взаимосвязям в нём отношение.

Как бы там ни было, это истошно пробивающееся сквозь строки отношение, так и не вызвало у меня ничего, кроме ранее названного сильнейшего чувства неприязни. Ведь что такое «это данность»? По-моему, утверждение — сродни «умиротворяющему»: «А справедливости нет». (Ну типа: Глупо и смешно убиваться заради. Типа: Выпячивайте! Порицания не бойтесь, порицания не будет! Типа: Ура пиру во время чумы, ура пиру!) Из-за того-то и множится зло. Из-за умышленной слепоты и глухоты или от вынужденной апатии (последнее, само собой, не про героиню Млынчик). От отгораживания. Но так, безусловно, гораздо проще. Можно продолжать радостно да вприпрыжку жить-поживать («Мы с друзьями проводили зимние каникулы на Бали», «И я купила себе слот на марафон в Париж», «Жизнь с улыбкой, музыка внутри нас, дым изо рта, поэзия, сотни рук в воздухе», «Биеннале, романы, вино и Европа: всё, как мы мечтали» etc.) в своей скорлупе, в герметичном своём мирке — и «достигать» в нём, и «достигать», и «достигать», и тем в междусобойчике радостно делиться: «Я вернулась из Парижа в Петербург с медалью и написала о марафоне большую статью. Я получила кучу восторгов и поздравлений. Я упивалась собой. Кроме того, тогда я уже успела написать несколько глав своего первого романа».

Важно, впрочем, и то, что мир за пределами комфортной для Маши среды, во всяком случае, мир медицинский, вырисовался не особо дружелюбным — весьма, как мне показалось, расчётливым, нерасторопным. Столько врачей столько времени, разумеется, не безвозмездно, исследовали причины её бесплодия — исследовали-исследовали, выносили заключения, выносили чеки, но только, по-моему, пятый (честно, я сбилась) специалист в конце концов диагностировал приведший к невозможности зачатия дефект. Стоит ли удивляться?.. Что это если не взаимность? Матушка коей — пресловутая данность. Не на кого, словом, пенять.

Поехали дальше. «Говорят, алкоголизм – на девяносто процентов генетика. В тебе сидит чертик, который оживает, заведённый ключом первых выпитых порций, – а остановится он потом или нет, зависит исключительно от тебя. Мой папа был алкоголик, и в том что, что выпитое мною раскочегарило чертика еще когда я училась в школе, сомнений не было. Чёртик почти захватил управление моей жизнью, поэтому на протяжении нескольких лет по выходным меня не интересовало что-либо, что не предполагало выпивки».
Не знаю, что там у главной героини за чёртик внутри (тема его не раскрыта), но ощущается совершенно ясно — с реальными чертями автор не сталкивалась даже мельком.

К слову, про недосказанности, неточности. Их как раз в тексте в избытке. «Мой отец был алкоголиком». Окей, но почему был? Его больше нет? Он умер? От цирроза? Или он бросил пить, и поэтому он бывший алкоголик? Каким алкоголиком был отец? Имело ли место дисфункциональное поведение? Маргинализировался ли он? Или он с умом смаковал элитные коктейли у камина за покером с партнёрами - успешными коммерсантами? Ну важные же моменты, однако автор отчего-то их опустила. Не отрицаю зависимости и от трёх капель корвалола на сон грядущий, но жонглировать таким серьёзным диагнозом и побочками в виде наследственной предрасположенности — для этого требуются гораздо более убедительные детали. Вывод: автор либо поленилась, либо нет и не было в её шкафу таких скелетов.

К слову, о «теневой стороне» или: чего ещё в тексте вагон и тележка. Несуразные месседжи, не-пришей-кобыле-хвост-отсылки и акценты — в ассортименте. Ну вот например главгер признаётся в том, что «тело <её якобы> опорочено всем, чем только можно: абортом, алкоголем, курением, сексом с кем попало», главгер то и дело поминает «грязь»: знаю, мол, что такое. А-ха, разве? И в самом деле знаешь?.. Увы, я и меж строк с фонариком искала, но, как и в случае с алко — грязи не нашла. Что нашла? Нашла то, что во всех отношениях благополучная — сытая, повторюсь, здоровая, ухоженная, образованная, не имеющая проблем с самореализацией, ресурсная, обладающая вагоном времени, могущая раскошелиться, когда того требует внутренний упёртый голос, на дорогостоящий досуг («На путешествие было потрачено немало денег, одна экипировка стоила целое состояние»), могущая, в конце концов, компенсировать себе недостижимое в моменте — и не стремящаяся с этим своим благополучием поквитаться женщина жаждет присвоить культурный код Паланика и Уэлша. Присвоить не через тяжкое, не через мучительное осмысление и честные аллюзии (да что я, в самом деле! откуда бы им, честным? откуда б им у автора взяться? опыта-то ноль!), а просто ввернув парочку цитат и куце затем утвердив: «Культурный код мой». Зачем? А не зачем — на всякий случай. Может, это фетиш какой-то? А может тут что-то из ряда: Чайковский — гей и я — гей, значит — я тоже чуток Чайковский. Что-то из ряда, но ещё более жидкого, более жалкого, такого вот, например: «Мы тоже были подростками из центровых школ, которые прогуливали уроки, болтались по улицам Петербурга, а зимой прятались в кофейнях, барах или залах Эрмитажа, куда школьников пускали бесплатно, на карманные деньги покупали сигареты, пиво, коктейли и мешочки травы, жили, в основном, в расселенных коммуналках, которые пустовали днем, пока наши родители зарабатывали деньги в офисах. Информацию о презервативах и СПИДе мы усваивали не от застенчивых мам и пап, прятавших разноцветные пачки презервативов между смокингами и платьями в своих шкафах и гардеробных, а из фильмов или глянцевых журналов для девочек-подростков». (Здесь: У Ирвина Уэлша есть персонаж, который умер от СПИДа, я читала в журнале про СПИД, значит, я отчасти Уэлш.)

Присваивает главгер и сверхъестественные способности. (Так вот почему в своём блёрбе редактор Бояркина называет «Необитаемую» «смелым <цитирую> дерзким и даже резким текстом».) Ближе к финалу Маша сочиняет «недельку», для их с Костей (муж) будущего ребёнка приглашения в этот мир. «Десять причин составить нам компанию», где одна причина сногсшибательней (я б даже сказала: гротескней) другой. Приведу, пожалуй, выводы первого «Понедельника»: «Сегодняшняя причина: способность смотреть на мир сквозь оптику других существ. Суперсила, растящая в нас эмпатию, умение в любой момент взглянуть на вещи с неожиданной точки зрения, постараться разобраться, поискать правду, которая всегда находится где-то между людей и зверей, как музыка в межнотном пространстве. Оторваться от себя как от центра вселенной и перемещаться, открывать других». Увы, увы, увы: ни в нотном, ни в межнотном пространствах Маши не обнаружилось ровным счётом ничего из утверждаемого; впрочем, быть может, под неожиданной точкой зрения Маша подразумевает плато какой-то из покорённых ею гор? «С высоты полёта» — имеет в виду главгер?

Фух. Притомилась-приуныла. От того, как всё на самом деле обстоит. Вроде о чём-то ещё хотела, но, чувствую, перегорела батарейка. Единственное, что могу добавить, — малюсенькое резюме. Общо скажу: роман «Необитаемая» — роман про образ жизни, про своего рода эскапизм и отчасти, повторюсь, про каприз. Роман, безусловно, современен, однако, на мой взгляд, неактуален и местами кощунственен.

P.S. Ассоциация №2 (Бонусом к тургеневским «Щам»)

У меня есть подруга, Ви. Знакомы мы с 2004 года. Она старше меня на десять лет. Когда ей было сорок с хвостиком, она тоже решилась на ЭКО. Хотела родить мужу ребёнка. Себе хотела. Отчаянно. У них было две безуспешные попытки. После они сдались.

Муж Ви умер. Угорел, заснул с зажжённой сигаретой. Был день в году, когда он отправлялся на адрес прописки, в наследственную, в коммунальной квартире комнату, закрывался там с бутылкой на сутки и поминал свою первую, погибшую в автокатастрофе (машина слетела с моста в ледяную реку) семью. Жену и дочку. Практически синхронно Ви похоронила мать. Ви думала — была уверена! — что не выдержит, не выживет с такой травмой, с такой болью, бездетная, без здоровья, без надежд.

Невероятно, но… как тот самый Мюнхгаузен она однажды вытянула себя из болота, отыскала тропинку и проблеск луча — выкарабкалась из чёртовой чёрной расселины безысходности.