Только Кристофер и Джей вышли на террасу, едва их окутало вязким теплом, напоенным ароматами влажной земли и тропических цветов, как из-за колонны, словно две тени, соткались Элизабет Уотерби и её верная приспешница, мисс Эдит Фэрчайлд. Элизабет сегодня выглядела особенно хищно. Она не могла простить Джейн того, что та, будучи «ничем», походя забрала себе корону первой леди Кучинга, играючи стащила ее с головы самой Элизабет.

Две светские ехидны демонстративно не замечая чету Хейл у балюстрады, заговорили громко, нарочито пренебрежительно, словно обсуждая погоду.

— О, дорогая, я тоже не поверила бы, насколько же можно быть бессердечной, — протянула Элизабет, лениво обмахиваясь веером, украшенным перьями марабу. — Просто невыносимо тяжко от этого удушливого позора в зале!

Она повернулась, «случайно» заметив Джея и Кристофера, и её глаза сузились, как у змеи.

— Ах, простите, капитан, миссис… Хейл, — Элизабет выделила фамилию с едва уловимой издевкой. — Мы тут обсуждали беднягу лейтенанта. Такая карьера, такое будущее — и всё разрушено из-за того, что кто-то решил поиграть в роковую женщину. Неужели вас, дорогая Джейн, совсем не грызет совесть, когда вы видите, во что превратился этот блестящий офицер из-за вашей… скажем так, небрежности к чувствам мужчин?

Подруга Элизабет хихикнула, прикрыв рот ладонью, и обе уставились на Джея, ожидая, что тот побледнеет или, чего доброго, опустится до оправданий.

Джей лишь чуть наклонил голову, и на его лице отразилась такая глубокая, смиренная печаль, что Элизабет сцепила зубы.

Но Кристофер сделал шаг вперед. Он двигался плавно, с той опасной пластикой которая всегда заставляла людей в портовых притонах немедленно убираться с его пути. Он встал перед Джеем, закрывая его от этого ядовитого дуэта.

— Миссис Уотерби, — проговорил капитан голосом ровным, лишенным малейшего раздражения, с той убийственной вежливостью, которая в светских кругах считается высшей формой презрения. — Я искренне восхищаюсь вашей способностью так тонко чувствовать чужую боль. Поразительно, с какой легкостью вы ставите диагнозы тем, кто, в отличие от вас, вынужден нести бремя чужих страстей, а не просто наблюдать за ними из партера.

Он слегка поклонился, не сводя с Элизабет тяжелого взгляда.

— Моя супруга, в силу своего воспитания и чистоты помыслов, склонна молиться за тех, кто сбился с пути, а не обсуждать их падение ради собственного увеселения. Ваша озабоченность «совестью» Джейн делает вам честь, однако позвольте заметить: тот факт, что вы так близко принимаете к сердцу судьбу лейтенанта, может быть истолкован обществом весьма… двусмысленно. Неужели вы настолько обеспокоены его состоянием, что решили сделать его имя предметом обсуждения?

Элизабет отступила на шаг, её веер на мгновение замер. Она не ожидала, что капитан, «мужчина с корабля», окажется настолько искушен в светских интригах.

— Мы лишь хотели сказать… — начала она, и Кристофер приподнял бровь. Джей молча обмахивался веером, глядя на Элизабет кротким непроницаемым взглядом святой с иконы.

Но Элизабет знала, куда бить. В этом светском танце она только что сменила темп, перейдя от грубого напора к остро утонченнной жестокости. Она вынула маленькую бархатную коробочку, под вопросительным взглядом Хейла.

— Что ж, все мы будем молиться о несчастном офицере... — пролепетала она невинным, певучим голоском, выразительно задержалась взглядом на коробочке, а затем подняла глаза на капитана.

— Но... Ведь это тот момент, на который указывают мне сами небеса! Ведь если бог привел вас снова на Борнео, капитан Хейл, я... ведь это знак! Мы были так близки… — Элизабет мастерски задрожала губами, и в её глазах заблестели слезы, которые выглядели донельзя убедительно. Она даже не взглянула на Джея, напоказ игнорируя его. — В свой последний визит она была так тревожна. Она будто чувствовала, что это наша последняя встреча...

Её подруга, Эдит, замерла рядом, вытянувшись от предвкушения — она наслаждалась каждым словом, каждой каплей яда, которую Элизабет впрыскивала в сам воздух между ней и капитаном.

— Бедная моя Хелли, — голос Элизабет сорвался на всхлип, который в тишине террасы прозвучал театрально. — Она просила меня хранить это в память о ней, если… если случится худшее. Но я не могу, Кристофер. Это принадлежит вам. Вам он будет куда дороже, чем мне, ведь вы так… недолго оплакивали её, не так ли?

Она протянула коробочку Кристоферу, словно всадила кинжал в самое сердце врага, мгновенно одержав верх в поединке. Кристофер замер. Он потерялся в этом женском яде, не зная, как ответить на обвинение, которое не было произнесено вслух, но висело в воздухе, как удушливый туман. Кобра Элизабет буквально обвиняла его в предательстве памяти Хелены, выставляя «новую миссис Хейл» узурпаторшей, занявшим место покойницы.

Кристофер молча, словно потеряв от яда волю, взял коробочку. Он что-то пробормотал, формальную благодарность, которая прозвучала глухо и неуверенно, и сунул коробочку в карман камзола, стараясь не смотреть на Джея.

Элизабет торжествовала. В её глазах полыхал холодный огонь победительницы. Она перевела взгляд на Джея, и в этом взгляде было всё: «Ты — никто. Ты — лишь тень первой жены твоего мужа».

Джей чуть сжал веер, едва заметно выдавая, как внутри него всё сжимается от ледяной ярости. Он видел, как Кристофер сейчас уязвим, как он зажат в угол этой «скорбью», которую ему навязали.

Элизабет победно склонила голову, ожидая, что «выскочка» сейчас сорвется, совершит ошибку, устроит сцену или заплачет. Но Джей сделал то, чего она меньше всего ожидала. Он медленно, с легкой печальной улыбкой, повернулся к Кристоферу и мягко положил ладонь на его руку — ту самую, которой он взял проклятую коробочка.

— Как это благородно с вашей стороны, миссис Уотерби, — проговорил Джей, журча чисто, как горный ручей. — Кристоферу всегда было тяжело говорить о Хелене, она была… святой для него. Вы сделали очень доброе дело, надеюсь, это принесет покой и вам, и нашей памяти о ней!

Джей обернулся к Элизабет, и его взгляд был полон такого искреннего, христианского сострадания, что эта кобра дернула бровью, ощутив себя грязной.

— Мы будем хранить ваш поступок в молитвах, — добавил Джей. — Кристофер, не стоит утомлять миссис Уотерби её скорбью. Пойдемте, нам нужно найти Резидента.

Он развернулся, уводя мужа прочь, оставив Элизабет с её «гадостью». Она рассчитывала на истерику, на скандал, на раскол — а получила лишь кроткую леди, которая превратила её «отравленный подарок» в акт добродетели. Придраться было совершенно не к чему, ее собственный яд растекался по рукам Элизабет, отравляя ее саму.

Стоило им вернуться в зал, как Джея и Кристофера разлучили. Капитан немедля понадобился Резиденту, как рефери в споре является ли подлинным скелет русалки, что выставляют на потеху зевакам?

— Как вы считаете, Кристофер? — запальчиво глядя ему в лицо блестящими от теплого виски глазами, хватал его за локоть Резидент: — Это ведь полная чушь! Такой опытный мореход, как вы, уж поймал бы пару-тройку подобных тварей, будь они неладны!

— Но нет же, просто посмотрите, как много мы еще не знаем о мире! — кипятился жених: — Что такое ваши эти «поймал - не поймал», ведь еще вчера мы вообще не знали о существовании женщин с желтой кожей, а теперь...

— А теперь ты думаешь, нам пора узнать что-то о женщинах с рыбьим хвостом? — свел брови и развернулся так резко к нему Резидент, что виски выплеснулся из бокала. — Какой от них прок, полурыба! Кристофер, как вы считаете, нам вообще нужны подобные открытия? Куда нам их потом девать, солить в бочках?

Чуть поодаль мать невесты, леди Уэсткотт закатила глаза и с сухим щелчком захлопнула веер. Она развернулась к Джею, и с фальшивым пониманием сложила брови, поводя головой в сторону мужчин. Джей ответилей смиренным взглядом, «такие уж они, простим им их ребяческие глупости!» Леди Уэсткотт подплыла к нему поближе:

— Дорогая Джейн, — её голос был полон приторной елейности, — какое счастье, что вы здесь! Чем слушать эти препирательства о русалках... Спойте для нашей Элеоноры и её жениха. Неужели вы откажете нам в малом? Пусть ваша чистота благословит их союз перед алтарем!

Джей отвел взгляд, его щеки на мгновение окрасились в нежный, едва уловимый розовый цвет. Он выглядел смущенным, почти испуганным, словно его просили совершить святотатство. И кто бы знал, что для этого девичьего прилива стыдливости он задерживает дыхание и специальным образом сжимает зубы, нагоняя под кожу скул кровь.

— О, леди Уэсткотт… — прошептал он, прижимая ладонь к груди. — Мой голос так слаб, а торжество столь велико… Я боюсь, что мой скромный дар будет лишь тенью на фоне вашего счастья.

— Просим! Просим! — раздалось со всех сторон. Офицеры, чиновники, даже развязный повеса-жених подались вперед, явно ожидая увидеть очередной акт безупречного искусства.

Джей сдался. С кротким вздохом он позволил проводить себя к роялю. Его пальцы, длинные и нервные, замерли над клавишами. Он глубоко вдохнул, и в зале стало тихо, как в театре, когда дива уже на сцене, но палочка дирижера еще только взмыла в воздух. Джей начал играть — медленно, тяжелыми, вибрирующими аккордами, которые постепенно перешли в высокую, небесную мелодию. Его голос — чистый, женский альт, разлился под сводами зала.

— О, дух любви, что в вышних неземных чертогах,

Смиряет бурю, гасит злобы след,

Склонись к сердцам, стоящим на дорогах,

Где тьма ночная ждет спасенья в свет…

Он пел о любви, которая очищает, о верности, которая сильнее смерти. Голос Джея дрожал, в нем слышались слезы, и гости, сами того не осознавая, начали тянуться к платкам. Даже опороченный офицер в углу, сгорбившийся под грузом собственного падения, поднял голову, его глаза горели болезненным, исступленным светом.

— Пусть чистота невинного причала,

Хранит от скверны, лжи и горьких уз,

Любовь — начало, лишь любовь — начало,

Венчая верности священный груз…

Джей довел мелодию до едва выносимого пика. В этот момент, когда все в зале были охвачены экстазом, он поднял глаза. Дамы в первых рядах начали утирать слезы надушенными платочками, а даже самые черствые офицеры, привыкшие к пороху и крови, опустили головы, пораженные этой неземной тоской.

Когда фраза достигала своего пика, Джей поднимал глаза. На крошечную долю секунды в глазах сирены вспыхнуло что-то настолько темное, порочное и манящее, что у мужчины перехватило дыхание. Он коротко глянул на жениха — с таким выражением вселенской печали и скрытого, животного огня, словно видел его обнаженным, грешным и жаждущим. В этом взгляде читалось: «Ты знаешь, что твои клятвы невесте — лишь пыль, ты хочешь, чтобы я был на ее месте в твоей постели». Секунда прошла, ресницы плавно опустились, и перед гостями снова сидела смиренная «миссис Хейл», чье лицо светилось святостью.

Жених дернулся, словно его ударили током, не понимая, что произошло.

Затем — офицер в углу. Джей лишь на мгновение задержал на нем взгляд, вкладывая в него столько ледяной, сиренной ярости и одновременно такой глубокой, запретной страсти, что несчастный выронил бокал. Это было прикосновение к самой бездне. Джей словно говорил: «Я знаю, где ты был, я знаю, что ты чувствуешь, и я — твой единственный свет в этом аду!»

Мужчины в зале сходили с ума. Они ловили эти вспышки порочного огня, но стоило им попытаться осознать увиденное, как Джей вновь становился недосягаемым. Женщины вокруг лишь восхищались: «Какая чистая душа! Какая искренняя молитва!». Они не замечали ничего — эти сигналы были предназначены только для мужчин, посвящены их скрытым желаниям, их затаенным порокам.

Закончил песню Джей последним, едва слышным аккордом:

— Смирись, душа, в преддверии небес…

Где всё — лишь дар… и всё — лишь вечный лес…

Последняя нота замерла, растворяясь в воздухе. В зале повисла тишина, тяжелая и сладкая, как опиумный дурман. Дамы утирали глаза, мужчины сидели, не в силах пошевелиться, охваченные болезненным восторгом.

Джей опустил руки на колени. Его ресницы, дрогнувшие в последний раз, опустились, скрывая взгляд сирены в густой шелковой тени.

— Благодарю вас, — прошептал он голосом леди Джейн — святой, недосягаемой, тихой, и встал, грациозно склоняя точеную голову — ровно настолько, чтобы это выглядело как проявление христианского смирения. Он был упрекающе красив, непостижим и так недосягаем, что мужчины чувствовали себя грязными в своем вожделении, и в то же время — безнадежно плененными.

Кристофер встретил его с каменным лицом, но в его глазах Джей прочитал немой вопрос: «Ты понимаешь, что ты с ними сделал?» И по своему обычаю сирены, не дал никакого ответа, только тихий, прозрачный взгляд - читай в нем, все, что хочешь, особенно то, чего там нет и не было!

— Ты была великолепна, дорогая, — громко произнес Кристофер, и в его голосе прозвучало нечто, что заставило всех окружающих немедленно осознать — это его женщина, и любой, кто посмеет смотреть на неё дольше секунды, переходит черту, за которой будет отвечать перед капитаном. Джей лишь скромно улыбнулся, глядя в пол. Он знал: когда они вернутся домой, Кристофер будет зол, будет ревнив, но восхищен до безумия. А большего Джей сегодня и не требовал.

Едва они сели в закрытый экипаж, и колеса глухо застучали по грунтовой дороге, Кристофер повернулся к Джею, который лениво обмахивался веером, и глухо, сдавленно спросил:

— Где ты взял эту вещь?

Джей даже не вздрогнул. Он медленно повернул свою изящно очерченную голову, черный бархат натянулся на его шее, скрывая кадык, а в серых глазах заплясали искры чистейшего, изысканного издевательства. Он ответил своим мягким, грудным, андрогинным голосом, от которого у Хейла неизменно сладко ныло в животе:

— Ты подарил ее мне, дорогой мой. Разве ты забыл? — Джей вкрадчиво протянул руку и коснулся пальцами колена капитана, слегка сжав его. — Но я прекрасно понимаю... тебя сейчас так занимают важные мужские дела, отчеты, деньги. Я вовсе не настаиваю, чтобы ты помнил о каждой безделице, которую покупаешь для своей послушной жены. Хотя... я очень ценю этот жест. И буду хранить твои бриллианты с трепетом. До самой нашей смерти!

Эта игра в полумраке кареты, где никто на свете не мог их услышать, пьянила сильнее самого крепкого рома, дурманила разум. Кристофер тяжело выдохнул, уступая темному, безумному восторгу перед гением этого чудовища. Он откинулся на кожаное сиденье экипажа и тихо, хрипло усмехнулся. Спасения не было, эшафот ждал их обоих рано или поздно, но это падение становилось слишком великолепным, чтобы пытаться его остановить.

Капитан отвернулся к окну. За стеклом проплывали силуэты пальм и темные пятна вечереющего города, который Джей так мастерски покорял и самую его верхушку, и потайные, грязные низы. Кристофер испытывал странную смесь гордости и ледяного спокойствия. Джей был молодец. Он не просто выживал — он превращал их легенду в мощный магнит для капитала. Никто не поверит в бедность человека, чья «жена» носит на груди камни такой чистоты.

Но он молчал слишком долго. Джей, расценив это молчание по-своему, бросил играть роль беззаботной леди. Его рука, тонкая, легкая, дрогнула и потянулась к Кристоферу. Он осторожно коснулся его рукава, закусив губу, и в этой маленькой гримаске на мгновение проступил тот самый мальчишка, что ходил босой по палубе.

— Я не думал тебя оскорбить… — прошептал он, и в его голосе промелькнула редкая, настоящая тревога. — Не на этот раз. Нам ведь нужно показывать твое состояние, чтобы тебе доверяли! Я решил, что это будет хорошо…

Джей замолчал, не отрывая взгляда от лица Кристофера, опасаясь, что его сейчас оттолкнут за самоуправство. Кристофер медленно повернулся от окна. В полумраке кареты его глаза, холодные в зале Резидента, сейчас потеплели. Он не отвел руку Джея, напротив, накрыл его ладонь своей, чувствуя, как быстро бьется пульс под тонкой перчаткой.

— Хорошо? — повторил Кристофер. В его глазах мелькнула искра одобрения. — Это было блестяще, любовь моя!

Джей выдохнул, и его плечи заметно расслабились. Он всё ещё нервно сжимал руку капитана, но теперь в его взгляде читалось облегчение. Кристофер одобрил их первую совместную «добычу». Они больше не просто изображали успех — они начали его красть, превращая ложь в золото.

— Но в следующий раз, — добавил Кристофер, не выпуская его руки, — предупреждай меня, прежде чем надевать что-то, что может вызвать вопросы у полиции. Мы должны быть безупречны. Покупай такие вещи исключительно у ювелиров с лицензией, хорошо?

Джей склонил голову, прижимаясь щекой к его плечу, и Кристофер почувствовал, как тот облегченно улыбается.

— Леди Джейн не дура, Кристофер, — проворковал он. — На каждый бриллиант есть документ подлинности.

Кристофер притянул его к себе поближе и поцеловал его в макушку, увитую сложными переплетениями шелковых волос. Джей прильнул к нему, прикрывая глаза и дрожь облегчения прошлась по его тонкому, утянутому шкуркой леди Хейл телу. Они уже были почти дома, где снова на одну ночь можно было обернуться самими собой.

— Знаешь что, Кристофер, — мягко покачиваясь в его объятиях, тихо проговорил Джей: — Мы как обратные оборотни... Днем мы носим шкурки благочестивой четы, а под светом луны их сбрасываем... в этом есть.. даже какая-то поэзия, ты не находишь?

Кристофер помолчал, размышляя над этой аллегорией.

— В таком случае, я думаю, мы просто умерли на самом деле, и все это вот и есть — другая, загробная жизнь, Дженни... то ли Рай, то ли Ад, не поймешь его... где все перевернулось, стало разом и таким, как надо, и вывернутым наизнанку. Понимаешь?

Джей заметно погрустнев, замедленно кивнул.

— И я так думаю... про нас можно рассказывать сказки, и писать картины — знаешь, что-то такое, где из зеркала по утрам выходила Дженни...

— Только нам нельзя рисовать такие картины, — тихо, понижая голос сказал ему капитан, и погладил по волосам, задевая шпильки. — Миссис Джейн Мари Анастэйша Дьявол...